Шрифт:
Интервал:
Закладка:
– Это не огонь. – Мечом я срезал толстый сук, загораживавший дорогу.
Зеленый мир выглядел почти черным в оболочке красного марева. Казалось, это кровь стекает по стволам и листве, забиваясь в каждую щель, в каждую трещину.
Деревья стали редеть, они больше не соприкасаясь, не сплетались друг с другом, а, подобно часовым, стояли на расстоянии, охраняя одновременно и нутро чащи, и то, что находилось извне.
Больше не надо было рубить и рассекать заросли, прокладывая дорогу, и я опустил меч. Наконец-то у нас появилась возможность встать бок о бок, но я все равно вышел на небольшой луг первым.
И первым увидел ее.
Она обратилась ко мне тягучим, проникновенным голосом, который нежностью окутал мое тело, обвил горло, заскользил вниз, к ногам, заставляя повиноваться, идти к ней.
– Привет. Я уж думала, вы никогда сюда не доберетесь.
То, что происходило, напоминало лихорадочный сон. Помутнение от винных паров. Расплывчатое иллюзорное зрелище в красных тонах.
Голова была ватная, а сам я словно двигался в каком-то пуховом коконе. Но ощущения казались приятными, мысли путались, словно я перепил эля, что было… необычно. Алкоголь на меня не действовал. Я мог пить весь день, всю ночь и все равно не пьянел. Меня самого это удивляло. Я даже проверял это опытным путем: как-то раз попытался напиться до бесчувствия, когда мы потеряли в битве слишком много воинов и боль от потерь оказалась слишком острой и глубокой, так что хотелось забыться.
Я с завистью наблюдал, как другие, напиваясь до одурения, едва стоят на ногах и орут в пьяном угаре. Им повезло: они сумели притупить свою боль. Но мне это оказалось не дано: я всегда оставался трезвым как стеклышко.
До сего дня.
Мари, Магнус и Видар, словно глупые дети, со смехом и радостными криками топтались у меня за спиной, но их тренькающие голоса я слышал будто издалека.
Сквозь красный туман показался силуэт. Женщина. Она материализовалась, как дым… из ниоткуда, двигаясь медленно, томно, обольстительно – вилась, струилась, будто лента, между деревьями… Если только не летала, как стрела, в один миг перемещаясь с места на место – расплывчатое пятно, стремительный мазок кистью по алому воздуху.
Она была само очарование, сотканное из плавных изгибов: из-под прозрачной ткани просвечивали полные сочные груди, налитые и упругие, как арбузы; темные соски завораживающе терлись о тонкую материю.
Я мгновенно возбудился.
– Я ждала тебя, любовь моя.
Сколь бы ни было дразнящим ее тело… сразил меня ее голос, лившийся, как душистое вино, растекавшийся в воздухе густым ароматным сиропом. Этот голос по горлу заструился в мое нутро, вязким теплом обволок живот, просочился ниже.
Лицо ее было дымчатым, как и все вокруг. Недорисованная акварель, незаконченная картина, намек на феерическую красоту… Лицо перемещалось, мелькало, расплывалось под красной вуалью, накрывавшей все вокруг.
– Любовь моя. Милый. Иди ко мне. Обними меня, – звала она чарующим обволакивающим голосом.
Я повиновался, шагнул ближе, ее лицо вдруг обрело четкость… и у меня перехватило дыхание.
Тамсин.
Тамсин такая, какой я ее никогда не видел. Огненные волосы распущены, ореолом пламени сияют вокруг головы, каскадом падают на плечи. Глаза больше, ярче. Губы еще более чувственные… Тело упругое, грациозное; кожа радужно переливается в рубиновом свечении, требуя ласк моих рук, губ, языка.
Взмахом изящных рук она поманила меня, и я охотно, с готовностью кинулся к ней, заключил в объятия, со стоном зарылся лицом в ее волосы.
– Любовь моя, – мурлыкала она, погружая восхитительные пальцы в мои волосы, тонкими ноготками нежно царапая мне шею, грудь, спину, всего меня – одновременно.
Казалось, она прижимается ко мне сразу со всех сторон. Так не бывает, но я об этом не задумывался. Не задавался вопросом, откуда она появилась так внезапно. Багровый воздух накатывал на нас словно океанская волна, засасывая меня в свои бездонные глубины. Для меня существовало только это мгновение. Настоящее. То, что я видел. То, что чувствовал. В чем нуждался.
Здесь не было ничего невозможного. Только Тамсин.
Я отстранился, а потом ощутил на губах ее сладостные губы, во рту – ее медовый язык.
Она стонала, целуя меня, ласкала словами, звучавшими во мне, вокруг меня. Близко. Далеко. Всюду.
– Любовь моя. Ты нужен мне. Я нужна тебе. Я. Нужна. Тебе, – разносился эхом ее голос, проникая в уши, потом в кровь, вгрызаясь в кости, в мозг, затопляя душу.
Я пьянел от этого голоса. Пьянел от нее.
Я нужна тебе я нужна тебе я нужна тебе я нужна тебе я нужна тебе я нужна тебе я нужна тебе я нужна тебе я нужна тебе я нужна тебе я нужна тебе я нужна тебе я нужна тебе я нужна тебе я нужна тебе…
Она не ошибалась. Я нуждался в ней.
Тяжело дыша, я тянулся к ней. Мне не терпелось прижать ее к себе, слиться с ней.
Она отодвинулась, но руки от меня не отнимала. Пальцами поглаживала мою щеку, улыбаясь мне одному и в то же время освобождая место для других, приглашая Мари, Магнуса и Видара. Те, одурманенные ею, набросились на нее, как голодные волки.
Со стеклянными глазами, они отчаянно льнули к ней, хватали ее руками, губами, и она отвечала им с неменьшей страстностью.
Ладонью она по-прежнему касалась моего лица. Ее пальцы были для меня как спасательный якорь, связующая нить. Ошеломленный, я только и мог, что ластиться к ней, изгибался и так, и эдак, лишь бы чувствовать ее прикосновение, впитать все что можно от нее, пока она целовала других мужчин… побуждая Видара опуститься на колени, обнять ее за бедра, прижать свое большое лицо к ее животу.
Нечто темное и враждебное всколыхнулось в клубах умиротворяющего тумана, в клубах похоти, что гудела, жужжала во мне, вспенило кровь, бурлящую в моих жилах. Из груди поднимался рык.
Тамсин поймала мой взгляд, и у меня мелькнула неясная мысль, что ее яркие глаза какие-то немного не такие. Янтарные, но не того оттенка. И нечто глянцево-черное затемняло их обычно огненный блеск. Черное и глубокое, как смоляная яма, которая засасывает и не отпускает.
Ее лицо мерцало, подобно пламени чадящей свечи, которая пытается разгореться. И в этот короткий миг… что-то, вернее, какое-то другое лицо наложилось на ее черты… наложилось и исчезло.
Костяшкой пальца я потер один глаз, пытаясь обрести четкость зрения. Когда снова взглянул на нее, увидел, что
