выливалась в формы на бумаге. Теперь, похоже, у меня больше нет страсти. Нет ясного видения. Теперь у меня нет вообще ничего. Я слаба той слабостью, которую презираю. Слабостью, которой никак от себя не ожидала.

Дело не только в нем и в том, что он со мной сделал. Дело в том, что я позволила ему сделать.

Я вошла с широко распахнутыми глазами. Это я потянулась тогда к нему на платформе, я притянула к себе его лицо и поцеловала его в первый раз. Я с самого начала знала, кто он такой. Знала, на что он способен, и знала, кем я для него стану – художницей, любовницей, музой. Я знала, куда направлены эти санки, летящие с горы, и знала, что я от этого получу. Но вот чего я не знала, так это чем мне придется пожертвовать.

Я пробегаю кончиком пальца по ручке кисти от металлического ободка до самого ее кончика, вдавливаю его себе в ладонь, нажимаю сильнее, пока руку шипом не пронзает боль, забавная белая вспышка в голове – будто взорвалась звезда.

«У тебя все будет хорошо», – говорит он однажды утром, выходя из квартиры, чтобы отправиться в «Место».

«Какая нелепая фраза», – хочу я отметить, но тут он разворачивается и бросается к столу, разыскивая что-то, что, видимо, только что положил, явно не на место, потому что теперь не может найти, обещает звонить – и наконец уходит, квартира пуста. В окне, очень далеко внизу, зонтики сталкиваются друг с другом, как маленькие черные цветы в сером потоке реки. Я в испуге отступаю.

Лежа в постели, хожу по комнатам дома, где я росла: вот кухня, где мать чистила картошку, вот комната, где брат моего отца лежал, умирая от туберкулеза. Я хожу взад-вперед и ищу дверь, ее нет на положенном месте. Я протискиваюсь сквозь стены, наружу. Вдали вижу отца. Он всегда повернут ко мне спиной, его высокая фигура всегда уходит прочь. Две моих сестры в саду, их головы склонены друг к другу, платья сверкают на солнце, ладони соприкасаются, они вдвоем держат в руках какое-то существо – раненую птицу, которую они уложили в чашечку из соединенных пальцев. Потом одна из них – Клаудия? – поднимает голову и видит меня.

– Джорджия, иди сюда! – кричит она, и я испытываю прилив радости.

От ее голоса звенят деревья. Этот миг дрожит, такой прекрасный и бесценный, рассыпавшиеся осколки одного мгновения уступают место следующему, и я понимаю, что вот где она обитает – жизнь: в необозначенном времени между мгновениями, когда ты полна не мыслей и не осознания, а только сада, древнего солнечного света и голоса своей сестры.

Тогда я это знала. В детстве мы оракулы. Мы – плоть, голод, глаза. В детстве я слышала шорох и стон облаков. Чувствовала движение травы – как ветер разделяет травинки, как зевает и потягивается почка, раскрываясь…

Память захлопывается.

Я плачу, пока не становлюсь океаном, пока стены не стекают вниз. В постели небезопасно. Я выбираюсь из нее и устраиваюсь в углу, где сходятся стены, и кажется, я могу вдавиться прямо в эту линию.

Он обнаруживает меня вечером, когда приходит домой, я плачу, сидя на шатком краю всего. Зажав уши руками, чтобы заглушить шум в голове. Колени крепко стиснуты. Чтобы все надежно держалось, чтобы сохранить хоть какое-то подобие себя, мое тело изо всех сил прижато к этому стыку.

«Что мы наделали?» – начинаю я его спрашивать, открываю рот, чтобы спросить, но слова не выходят. Он опускается на колени рядом со мной.

Он звонит моей сестре Аните, и она приезжает. Она помогает мне собрать кое-какие вещи и забирает к себе в квартиру. Рождество я провожу там, в комнате, которая только моя, роскошная и большая, но и в ней, как в итоге выясняется, недостаточно места, чтобы остановить обвал, который происходит внутри меня.

Повсюду звуки. И пронзительный страх воды. Я даже не могу набрать себе ванну. Стиглиц почти каждый день приходит меня проведать. Нигде не безопасно. Он сидит в кресле у моей постели. Мне это невыносимо, и в конце концов я шепчу Аните: «Скажи, чтобы он ушел». Невыносимо видеть его, невыносимо думать из-за моих воспоминаний о том, какой я была, о чем мечтала и чего хотела.

XI

Пересечение 88-й улицы и Ист-Энд-авеню. Больница «Докторс Хоспитал»[28]. В белой палате, куда меня поместили под присмотр врачей, голова наполняется голосами. Громкими, яркими, на миллионе незнакомых языков.

Большую часть дня я одна. Заходят медсестры с холодными проворными руками. Меняют утку, приносят еду, к которой я едва прикасаюсь, и проверяют пульс. Один раз в день заглядывает во время обхода врач. А потом все они уходят, дверь намертво задраивается, и я снова одна. В голове – ни одной мысли. Приходят издалека мои умершие. Мать. Отец. Милый мой брат Алексиус. И потолок с сырой штукатуркой – вон он, в углу, и душа моя, если есть название этой прозрачной части меня, что приходит и снова уходит, полетела заниматься своими делами куда-то в другое место.

Я слышу шум воды – рев моря ночью в Мэне, черный подводный звук озера в ту ночь во время грозы, так много лет назад, когда мальчик выпал за борт своей лодочки, прекрасная молодость этого мальчика – потеря, возможно первая потеря на полях наших пустяковых споров, нашего раздражения.

Я ощущаю на кровати тяжесть чьего-то тела. Голова. Бедра. Ноги. Руки. Незнакомое тело в чужой постели.

Я спрашиваю у Стиглица, которого здесь нет:

– Это мое возмездие? Ты всегда говорил, что любишь меня за мой пламенный голод, но что я получила в итоге? За то, что была женщиной, которая слишком многого хотела – слишком много чувств, слишком много свободы, слишком много неба?

Как же я виновата в том, что столького хотела.

Я не та женщина, за которую ты меня принимал. Я никогда не была белизной. Никогда не была чистотой. Никогда не была женщиной с тех фотографий – с безупречной кожей и красивыми руками.

Я думаю обо всем этом, когда стена открывается и появляется его голова – а потом в раздвигающуюся стену проходит и весь он, и я вдруг понимаю, что в стене – дверь. Он одет в черное, лицо измучено тревогой – горе, такое натянутое, фальшивое, да еще эта его подлая шерстяная накидка.

Он делает шаг в сторону кровати, и раздается вопль. Кричит какая-то женщина у меня в голове, и по его лицу я вижу, что он ее тоже слышит.

Появляются медсестры, одетые в белое, их продезинфицированные руки берут его под локоть – быстро и твердо оттаскивают обратно в коридор.

Дверь захлопывается. Вопль прекращается. До