и считать тебя никто не поставит, потому что ты будешь лежать у меня внизу вторым от переборки. Вот чем ты сегодня расплачиваешься. Не гордостью. Работой.

Возразить нечего, и это чувство для меня новое: на своём мостике цену всегда объявлял я, а не мне.

Над городом, далеко за закрытым от нас склоном, прокатывается тяжёлый разрыв. Он приходит сперва светом — тусклым красным толчком в нижнем краю облаков, — потом глухим звуком, который добирается до воды и ложится на неё длинной дрожью. Свет держится дольше звука. Он не гаснет совсем: там, где было темно, теперь стоит грязное красноватое пятно, и по нему видно кромку склона, которой ночью видно быть не должно.

— Третий сегодня в ту сторону. — Ковтун смотрит туда же и при этом не поднимает глаз выше кромки берега, и по одному этому видно, куда он смотреть не хочет. — У меня там мать на Корабельной.

Я не отвечаю ему то, что ответил бы с мостика. С мостика на такое отвечают дистанцией до цели.

Гринько складывает у губ горсть, хотя голоса не поднимает; на палубе всё равно слышно каждого, кто говорит от надстройки к борту.

— Приём свернуть. Последних, кто уже у борта, вниз. Шлюпки поднять. Через четыре минуты отходим.

Четыре минуты. Он назвал их не для нас — для себя, чтобы самому не начать торговаться с молом за пятую.

— Там же ещё люди. — Матрос у правого борта держит перед собой пустую раму и не несёт её к стойке. — Мы от края всех не сняли.

— Их заберём следующим выходом. — Гринько не отводит глаз от серой щели на востоке. — До темноты вернёмся к ним тем же бортом. А промедлим — рассвет застанет нас у мола, и забирать будут уже нас. Работать.

Слово «работать» ставит палубу на место быстрее любого объяснения. Рама разворачивается к стойке; на фалинях конец ложится на кнехт, узел выходит с первого раза, зло и туго.

Мотористы внизу добавляют обороты. По корпусу проходит частая дрожь, потом винт схватывает воду, и мол начинает медленно отходить от борта — сперва на ширину ладони, на ширину ступни, на длину весла.

Я ложусь руками на леер, оставляя бинты висеть над водой. Пока щель между бортом и камнем не шире ступни, тело всё ещё считает её переходом: перенести вес, шагнуть, ухватиться локтем за край. На длине весла это уже прыжок, после которого корабль продолжит движение без меня. Палуба тянет сапоги назад вместе с корпусом, а плечи ещё поданы к молу. Приходится выпрямиться и осесть на пятки, принимая приказ Гринько ногами раньше головы.

На молу осталась одна пустая тележка; переднее колесо повёрнуто поперёк колеи и упёрлось в выбитый камень. За нею лежат груды кладки. У самой кромки белеет повязка, ниже на камне двигается чья-то согнутая спина, но ни один человек не поднимается в сереющем просвете. Сначала расстояние забирает лица, затем руки, затем оставляет одни тёмные силуэты у светлой воды.

Значит, ночью сюда придётся вернуться. Тем же бортом, к той же кромке, и к тем же людям, если они дождутся.

Светлеет быстро. Небо на востоке из серого делается белёсым, вода под бортом первой перестаёт быть чёрной, и мол за кормой из чёрной полосы становится каменной грядой с людьми на ней. При таком свете нас видит не только мол.

Оглушённый стоит у кожуха вентилятора и сматывает мокрый конец. Сматывает и вдруг перестаёт. Руки у него остаются в том же положении, с недоложенным шлагом, а голова медленно уходит назад, за корму, туда, куда сейчас не смотрит на палубе никто, включая меня.

Он оглох раньше всех и потому слышит раньше всех: у него в ушах со вчерашнего стоит один тонкий звук, и всё, что этот звук перекрывает, доходит до него сразу, без общего палубного шума, в котором тонет остальное.

— Товарищ боцман…

Он выговаривает это тихо — не тем чужим громким голосом, каким объявлял, что оглох, а тихо, и оттого его слышно от борта до борта.

Тогда слышу и я.

Это не то злое железо, что резало нам палубу перед рассветом. То шло поверху и торопилось. Этот идёт низом, у самой воды, и он тяжёлый: гул стелется по поверхности и приходит к нам не по воздуху, а через воду и через железо, так что я слышу его подошвами раньше, чем ушами.

И он один.

Один — это хуже трёх. Трое идут по маршруту, у троих цель назначена заранее и записана на бумаге, и корабль под ними может оказаться, а может и не оказаться. Один в этот час над пустой водой ничего не ищет. Он уже нашёл.

Оглушённый роняет конец на палубу и не поднимает его. Бондарь, шагнувший было на верхнюю ступень трапа, не выходит наверх и не уходит вниз — он остаётся в горловине, повернув лицо к корме, и ладонь его лежит на комингсе, готовая или вытолкнуть его сюда, или сбросить обратно вниз, к тем, кого он туда всю ночь принимал.

Расчёт носовой уже разворачивает ствол. Кто-то в стороне коротко бьёт железом по железу, вызывая наверх тех, кто ещё внизу. Гринько на крыле поднимает руку, но команды пока не даёт: он ждёт того же, чего жду я, — чтобы звук отделился от берега и стало ясно, с какой стороны он ляжет.

Он отделяется.

Гул перестаёт быть общим фоном и садится в одну точку над водой, за кормой, между нами и молом, который мы только что оставили.

Под нами машина даёт всё, что у неё есть; корпус уже трясёт, кильватер за срезом кормы белый и длинный. Мы уходим.

Гул за кормой не становится тише.

Вода отодвинула мол, отодвинула камень, тележку, белую повязку у кромки — отодвинула всё, что там было. И не отодвинула только это.

Значит, за кормой уже не берег.

Я оборачиваюсь последним из всех, кто стоит на этой палубе, — я, который всю ночь видел раньше других и держался на этом одном.

Он идёт над самой водой, ниже нашей мачты, и в белёсой полосе на востоке его видно уже не пятном, а машиной: два мотора, разнесённые по крылу, и стеклянный нос, в котором сидит человек и смотрит на нас.

Он не растёт постепенно, как растут дальние вещи. Он делается больше рывками, между двумя ударами сердца.

Под нашими подошвами лежат все, кого мы снимали с камня эту ночь, и ни один из них не может встать.