сосредотачивала все свое внимание на мистере Джеймсе Ротсее Элджерноне Карвере. Конечно, она ни в коем случае не пренебрегала своим отцом, но тому не хотелось отнимать у дочери золотые часы ухаживания, и он убеждал дочь использовать пребывание в Лондоне ее возлюбленного в полной мере.

Мистеру Уэлдону так хотелось порадовать дочь, что он отдал в распоряжение ей с Джимом гостиную первого этажа, а свою спальню превратил в кабинет, где работал. Комната была довольно унылой: единственное окно выходило в узкий переулок, и взгляд упирался в глухую стену соседнего дома. Окно доходило до пола и открывалось на узкий металлический балкон, не имевший никакого смысла, потому что смотреть с него было некуда. Но Уэлдон любил цветы и превратил балкон в оранжерею, где местный садовник раз в две недели менял цветочные горшки. Это была единственная роскошь, какую его преподобие себе позволял, потому что доход его был невелик, а запросы скромны. Почти все его деньги шли на наряды и развлечения Элисон – отец потакал всем ее прихотям, насколько позволяли средства, ибо дочь он обожал и желал ей предельно возможного счастья в молодые годы. Поэтому Элисон, прекрасно одетая и весьма счастливая, наслаждалась обществом Карвера в большой и мрачной гостиной, а ее отцу хватало и спальни, где он работал и откуда выходил только для приема пищи или необходимых физических упражнений.

Работа мистера Уэлдона имела отношение к миссионерским обществам и обращению в христианскую веру нигерийских язычников. Он прекрасно знал эту страну, побывал в самых диких ее уголках и, собрав точные и весьма ценные сведения, писал статьи о разных племенах, подробно описывал местные обычаи, рассказывал о деревнях, реках, районах, особенностях разных вождей. Мистер Уэлдон знал диалекты и перевел отдельные места из Библии на местные экзотические языки, иногда выступал с лекциями с картинками из волшебного фонаря перед теми, кто интересовался иностранными миссиями. Сейчас он работал над книгой о своей жизни среди дикарей – миссионер писал от руки, а Элисон перепечатывала исписанные страницы. Возможно, кому-то жизнь в Бан-хаусе казалась скучной, но мистер Уэлдон находил ее восхитительной. Ему нужно было одно: чтобы его оставили наедине с его любимой книгой; таким образом, он был занят и не переживал, что большую часть своего времени его дочь проводит с Карвером. Конечно, когда дочь выйдет замуж и уедет с мужем в Лагос, он будет по ней безумно скучать. Но что для бывалого путешественника поездка в Нигерию? Завершив и напечатав книгу, он намеревался присоединиться к молодой паре в Лагосе и провести последние свои годы в стране, для которой так много сделал. Там его встретят с радостью, как местные, так и белые, ведь в тех краях он – непререкаемый авторитет, уважаемый колониальными властями. Можно сказать, что преподобный Александр Уэлдон был весьма счастлив: он давно обрел свою нишу в жизни и прекрасно ей соответствовал. Похвастаться такой судьбой может далеко не каждый.

В конце мая мистер Уэлдон вычитывал гранки статьи, подготовленной дли миссионерского журнала, – статья о племени фулани, а если конкретнее, о султане Отмане, своего рода местном Наполеоне. День выдался жаркий, и Элисон с Карвером отправились подышать свежим воздухом в парк. Потом мистер Карвер должен был прибыть на ужин и провести вечер с Элисон, как у него было заведено. Уэлдон от жары не страдал, она напоминала ему об обожаемой Нигерии, и, сидя в белом тиковом костюме, он воображал себя на нигерийских берегах Бенина, – но тут в дверь резко постучали. При всем своем дружелюбии миссионер пригласил стучавшего войти довольно резко – ведь его отвлекли от чтения верстки такой важной статьи.

– Входите, входите, входите же! – воскликнул Уэлдон, поворачиваясь от своего рабочего стола. – Что такое?

– Извините, что отрываю, сеньор, – раздался чарующий голос, дверь открылась, и на пороге возникла донна Кристина, улыбающаяся и оживленная.

– Ну что вы, ничего страшного. – Мистер Уэлдон подскочил на ноги. – Всегда рад вас видеть, сеньора. Я думал, это майор Стил, он испытывает мое терпение, когда мы говорим о Нигерии. Он тоже там бывал и думает, что все об этой стране знает. Но майор видел ее только как вояка, и понять местное население ему было не дано. В итоге он часто говорит не то.

– И никогда в этом не признается, – задорно ответила донна Кристина, усаживаясь в кресло, которое Уэлдон поставил для нее рядом со своим, – как и все вы, мужчины. Говорят, что женщины упрямы, как будто мужчины… – она пожала изящными плечиками и сверкнула белыми ровными зубами в веселой улыбке. С подлинным искусством завершить фразу она предоставила Уэлдону, но тот закончил ее совсем не так, как она ожидала.

– Как будто мужчины – не воск в руках женщин, – сказал миссионер, подмигнул и неторопливо погладил свою длинную белую бороду.

– Боже, как священник может такое говорить!

Донна Кристина осуждающе погрозила пальчиком.

– Священник – всего лишь человек, милая леди, но он хорошо знаком с изнанкой жизни. Священнику всегда говорят правду.

– Бальзак другого мнения, сеньор. Он говорит, что правду – всю правду – говорят только врачам, отчасти – адвокатам. Люди больше боятся за свое тело и имущество, чем за душу.

Уэлдон печально покачал головой.

– Боюсь, что так оно и есть, ох боюсь! Долгие годы своего служения я сражался с ветряными мельницами. И убедился, что победить человеческую суть – задача почти невыполнимая. – Проведя рукой по широкому лбу, он еще раз покачал головой, потом бодро улыбнулся. – Но это грустный разговор для молодой дамы. Вы ведь пришли не затем, чтобы слушать мои нравоучения.

Донна Кристина улыбнулась в надежде выиграть время, потому что не знала точно, как объяснить причину своего появления. Странно, ибо причина эта была очень простой, и назвать ее не составляло никакого труда. Она улыбнулась, задумчиво рассмеялась, как бы рассеянно оглядела комнату. Уэлдон смотрел на нее, испытывая эстетическое наслаждение, ибо она действительно была очень хороша и статью напоминала Юнону. Высокая, прекрасно сложенная, величавая, она походила на императрицу, и свойственный ей властный тон звучал чрезвычайно уместно. Ее лицо представляло собой оливковый овал, почти без румянца на щеках, на котором ярко выделялись красные губы. Иссиня-черные волосы, о которых говорила миссис Ботторт, были гладко уложены на макушке в виде короны. Большие темные глаза могли вспыхивать внезапным гневом или таять в южной истоме, напоминая о ее андалузской крови. В простом белом льняном платье, без драгоценностей и каких-либо украшений, эта дама из Севильи выглядела прекрасно воспитанной и полной достоинства. Внимательный наблюдатель по надменному выражению рта и дремлющему огню в глазах мог бы предположить, что донна Кристина обладает вулканическим темпераментом. Но обычно она