был очень приятным, – сказал он. И когда он сел в свою машину, на пассажирской двери которой по-прежнему красовалась оставленная мной вмятина, я не смогла с ним втайне не согласиться. Вторая встреча с одним и тем же психиатром. Джули, кажется, это мой личный рекорд.

Я закрыла входную дверь и некоторое время постояла в коридоре, чтобы спокойно обдумать то, что Греко рассказал о Мадрайтере. Если ты – мать девочки, Джули, а этот Мадрайтер – ее отец, то, должно быть, именно он тебя и похитил. По времени тоже все сошлось. Греко сказал, что Мадрайтер водил полицию за нос в течение года, прежде чем скрылся. Что, если в тот год он уже жил в поселении на горе? А что, если он перестал играть в кошки-мышки только потому, что ты забеременела?

Я не могла не вспомнить, что твоя дочь позволила мне обнять ее. Она прижалась ко мне, словно чувствовала, что между нами существовала особая связь. Проходя мимо кухни, я крикнула родителям, что сегодня мне лучше лечь спать пораньше. Я собиралась придерживаться своего плана и отправиться в поход, Джули. Неважно, кем был этот Мадер, завтра я буду искать его – и тебя – в поселении.

Иессей

Они оставили меня в больнице на всю ночь, и, сколько бы я ни повторял им, что мне нужно вернуться, они хотели, чтобы я отдохнул.

Подниматься на гору ночью в кромешной тьме для них, городских жителей, звучало как настоящее безумие. Они забыли, что свет дает не только электричество, но и луна. Возможно, они даже успели забыть, как выглядит ночь за городом, потому что когда животным не нужно ориентироваться в темноте много поколений подряд, ночью они становятся слепцами.

Я лежал на боку, потому что спина болела от ударов дубинкой. Кровать подо мной казалось странной. Все вокруг меня было жестким, белым, электрическим. Свет, жалюзи, приборы, с помощью которых меня осматривали. Все пищало и мигало. Мне было не по себе посреди хорошо освещенных комнат, где все было вычищено до блеска. Да и как я мог отдыхать, когда мне нужно было ухаживать за мамой?

Они твердили мне, что все будет хорошо, как только я отдохну после пережитого за последние несколько дней. Но я им не верил. Я больше не знал, кому вообще можно было верить.

Мои веки становились все тяжелее, но я решительно боролся со сном. Наверняка все дело было в таблетках. Поначалу я пытался спрятать их под язык и выплюнуть позже. Но медсестра, которая принесла мне баночку с таблетками, стояла и смотрела, пока я не прополоскал рот водой, не проглотил все и снова не открыл рот. Возможно, ей сказали, что от людей на горе можно было ожидать только лжи и обмана.

Мои веки становились все тяжелее. Как бы я хотел вернуться в свою хижину, ведь там я был на своем месте. Вдали от множества рук, которые весь день трогали и проверяли меня без спроса, от заботы медсестер, их высоких раздражающих голосов. С тех пор как я оказался в больнице, не проходило и пяти минут, чтобы не появлялось новое лицо, новый белый халат, и кто-нибудь постоянно хотел посмотреть на мою спину, нажимал на мои синяки и ребра или указывал на давно зажившие царапины и отметины, как будто они были самым страшным в моем положении. Неужели люди за пределами гор и лесов были так наивны?

Я не понял, как и когда проиграл битву с усталостью, но, когда моему телу наконец дали отдохнуть, я заснул глубоким сном без сновидений, от которого проснулся, только когда в комнату с грохотом ввезли металлическую тележку с завтраком. Какое-то время я не мог сориентироваться, а потом в ужасе подскочил.

– Я могу идти? – спросил я. Медсестра остановила громыхающую тележку и хмуро посмотрела на меня. Стоило мне подумать о маме, и меня охватила паника. Я отбросил одеяло и принялся искать свою одежду по комнате, но медсестра сказала, что сначала я должен хоть что-нибудь съесть, а потом врач меня осмотрит и решит, действительно ли я могу идти.

– Но я не могу так долго ждать! – сказал я. После моих слов она вышла из комнаты в поисках врача, а я начал нервничать. Я ничего не знал о мире за пределами гор и, к примеру, всегда думал, что больница была местом, куда приходили, чтобы поправиться. Я не мог и подумать, что человека могли держать против его воли и задавать вопросы, чтобы решить за него, стоит ли ему возвращаться к привычной ему жизни.

Примерно через час в палату наконец зашла врач, ощупала мои раны, посветила мне в глаза, а затем с серьезным лицом села на стул напротив меня и спросила, все ли со мной в порядке. Это был нелепый вопрос, учитывая мое положение.

– Да, – сказал я, а она продолжала скептически смотреть на меня и говорить, что я не обязан возвращаться в поселение, если не хочу. Меня могли разместить и в другом месте.

– Нет, – отказался я. – Нет, спасибо вам большое.

Она выглядела так, будто ей было жаль меня.

Меня забрал Мартин Хофер. Когда в клинике меня спросили, кто из моих родственников и друзей мог заехать за мной на машине, имя Хофера было единственным, которое пришло на ум. Полицейская машина припарковалась прямо перед входом в клинику. Садясь в нее, я почувствовал себя немного неловко: сын преступника сидел в полицейской машине – звучало как дрянная шутка.

Во время поездки Хофер постоянно косился в мою сторону. Он выглядел обеспокоенным и постоянно спрашивал, все ли со мной в порядке, а я мог только кивнуть, хоть это и была ложь. Я думаю о своем отце. О том, что я затащил его в клинику и бросил, как предатель. И что я почти ничего о нем не знал, как о и его преступном прошлом.

Хофер включил радио и прочистил горло, чтобы что-то сказать. Видимо, ему было не по себе от тишины. Я никогда не понимал, почему люди считали тишину некомфортной. На горе тишина никогда нас не смущала, потому что мы были рады возможности спокойно подумать о своем. Гораздо больше неловкости и недоразумений возникало, когда приходилось все время говорить, поддерживая разговор, каким бы бесполезным он ни был. Разве это не хуже взаимного молчания?

Хофер снова прочистил горло.

– Кстати, свиньи, которые подожгли Лестницу Иакова, получат по заслугам.

Он говорил и смотрел на меня,