машиной? — почти облегченно догадался я, потому что не из ружья, не ножом, не топором.

— Кабы да абы... Ехали мы с ним поздним вечером с дачи. И вдруг она, трубадурша, преградила дорогу. Лешка открыл дверцу — она и прыгнула в машину, как заводной чертик, и просит подвезти. Это при мне-то! Лешка повел себя по-мужски: дверь открыл и вытолкал ее, как парашютиста из самолета.

Супруга умолкла: то ли предалась воспоминаниям, то ли впала в тихую эйфорию по поводу мужественного поступка супруга.

— Где же здесь убийство?

— Все произошло на скорости. Из машины она выпала головой об асфальт и не встала больше.

Так, скорее всего, это неосторожное убийство. Надо поговорить с Лехой — зря он боится: за неосторожное убийство, как правило, до суда под стражу не берут. Надо бы глянуть материалы дела. Но кто бы мог подумать: тихий и молчаливый Леха — убийца!

— Это еще не все: он дом спалил.

— Чей дом?

— Нашу дачу в садоводстве «Яблонька». Только построили, из бруса, в два этажа... Теперь у меня ни машины, ни дачи.

— Умышленно поджег?

— Скорее всего, по пьянке.

Я впал в свирепую задумчивость. Сколько сезонов мы ездили с ним в экспедиции? Полевые условия таковы, что характер не утаишь. Помню, он хвастался, как собственноручно сложил печку на даче, кирпичик к кирпичику...

— Зря ждете, — изрекла Дарья Ивановна вязким голосом.

— Почему зря?

— Два месяца, как он пропал.

— Думаете, в бегах?

— Не в бегах, а его вообще нет.

— В каком смысле?

— Покончил жизнь самоубийством.

— Откуда знаете?

— Лешка сам говорил, что удавится на первом дереве.

— Наверное, шутил.

— Какие шутки! Учился петлю вязать, участкового врача расспрашивал, как бы удавиться безболезненно. Да и дурь ему всякая казалась, вроде чертовщины. Якобы птица за ним охотится, сорока. В сквере уселась ему на голову и давай клевать в макушку. Думаю, Лешка покончил с собой путем самоубийства.

Леха и самоубийство? Открытая улыбка; спокойный, почти сонный голос; шутки у костра... Веселые, озорные песни в стиле «шансон»... Впрочем, любил он одну грустную песню про загубленную жизнь бродяги-золотоискателя: «Много лет он золото искал, над своею жизнию разбитой золотоискатель зарыдал». Нас очень трогала последняя строчка, когда золотоискатель пошел, опаленный солнцем: «И лежала перед ним большая, золотом богатая земля...» Жена, квартира, дача, автомобиль... И самоубийство? Я еще мало расследовал дел про доведение до самоубийства, но во всех случаях люди вешались не из-за горя, не из-за голода, даже не из-за любви. Вот из-за разбитой дорогой иномарки, из-за невыплаченного кредита, из-за неудачной карьеры... И во всех случаях после выпивки...

Какое самоубийство, если у меня в кармане лежит его письмо? Жене я о нем не сказал. Нужно успокоиться, обдумать и получить дополнительную информацию...

Определив по моему лицу недоверие к ее словам, она громко, словно лозунг, выкрикнула:

— Да он записку оставил!

— Где она?

Дарья Ивановна протянула руку и взяла со стола бумажку, как будто заготовленную впрок. Я развернул аккуратный тетрадный лист...

«Дарьюшка, грехов я натворил под самую завязку. Угробил человека, дачу спалил... Ухожу из жизни, заслужил такую поганую смерть через самоубийство. Меня не ищи, ни к чему, поскольку говорят, что самоубийцу на кладбище не хоронят. Прости, Дарьюшка, за те года, которые ты прожила со мной в напрасных муках. Теперь определишь свою личную жизнь по своему усмотрению. Твой бывший муж».

Я, привыкший к степной свежести, легко улавливал в воздухе даже малые примеси запахов. Откуда-то несло сигаретным дымом. Видимо, в квартире был кто-то еще. В подтверждение моей догадки во второй комнате что-то скрежетнуло, будто по полу стулом проехались.

— До свидания, Дарья Ивановна, привет трубадуру.

Я знал, что в комнате не Леха — он не курил.

— Какому трубадуру? — вымученно удивилась она.

— Который в другой комнате...

— A-а, это сосед зашел.

— Что за сосед?

— Из квартиры сверху, — пролепетала она, хотя к ее массивному телу лепет шел, как медведю комариный писк.

— И ему тоже привет, — весело попрощался я, забирая Лешину предсмертную записку для приобщения к присланному мне письму.

Глава 3

На улице мое веселье схлынуло. Я не спешил: хотелось побыть одному. Своей машины у меня не имелось, а брать служебную я постеснялся — как бы хлопотал по личному делу. Я брел нога за ногу, нетрезвой походкой. Улица — отменное место для одиночества и размышлений. В прокуратуре, в своем кабинете, будет шумно: туда заходят, звонят, заглядывают, вызывают... О чем же я думал? Ворошил свой жалкий опыт по расследованию дел о самоубийствах. Точнее, доведения до самоубийства.

Леха прав: самоубийц хоронить на кладбищах не положено. Ибо накладывать на себя руки — грех. Странно... А преступники? Например, убийцы? Всякое ворье, бандиты, насильники... Они достойны места на кладбище, а люди, доведенные до отчаяния — грешники?

В моей памяти задержался лишь один эпизод, годный для учебника по криминалистике или психиатрии. Любознательный подросток, которого вытащили из петли, заявил, что он хотел узнать, как там, за гранью нашего бытия. Хотел покончить с собой из любопытства. А ведь есть федеральный научно-методический центр суицидологии; есть НИИ по изучению причин самоубийств; шведские ученые пришли к выводу, что люди с низким интеллектом покушаются на свою жизнь чаще, чем умные; психологи вычислили, что женщины, стремящиеся увеличить грудь, склонны к суициду; в Японии существуют клубы самоубийц; в Интернете полно сайтов для желающих свести счеты с жизнью...

Но все это к Лехе не могло иметь отношения...

Меня кто-то толкнул. Наверное, прохожий... Нет, не кто-то, а что-то. Меня торкнула мысль: какого черта я не поговорил с трубадуром, курившим в соседней комнате. Он ведь живет над квартирой Дарьи Ивановны?

Я взбежал по лестнице, минуя Лехину квартиру. Дверь мне открыл мужчина в ярко-оранжевом халате. Успел переодеться или в том же виде спускался к даме?

— Я ждал вас, — доброжелательно заверил он.

— Почему же?

— Слышал вашу беседу с Дарьей. Разрешите представиться: Борис Борисович Морокко, с двумя «к».

Мне хоть с тремя, лишь бы что-то узнать об Алексее Ладо-шине. Морокко привел меня в комнату и усадил в кресло, обтянутое чем-то оранжево-красным: уж не вторым ли халатом? Коли он представился, то нужно представиться и мне:

— Следователь прокуратуры Рябинин.

Я не допрашивал, не собирался вести протокол, но сыскные замашки у меня уже окрепли. Этот человек был мне просто интересен хотя бы тем, что его возраст не поддавался определению: то ли молодой, то ли моложавый.

— Где вы работаете, Борис Борисович?

— Долго перечислять... Был клипмейкером в рекламной фирме, в «Сафари-парке» служил факельщиком...