проволока. Глаза ее горели и глядели в зал, но будто не видели того, что там происходило – ни преступников, ни стульев, ни ламп, ни зрителей, ни присяжных заседателей. Может быть она видела зрителей других – театральных, а вместо скучных плакатов на стенах представляла роскошные ложи аристократов, лорнирующих дам и их кавалеров, сидящих внизу в партере? Возможно. Она и раньше начинала заседание будто откуда-то сверху, не видя зала. Но приходилось спускаться на землю, оставляя романтические прогулки меж розовых и голубых облаков до окончания заседания. Звали судью Марья Ивановна. А фамилия ее была очень даже знаменитая – Ульянова. Оба наших героя – прокурор Беляев и адвокат Цветков не сводили своих восхищенных глаз с того места, где она восседала и ревниво перешептывались.

– А чтой-то вы, Константин Несторович, – произнес шепотом адвокат Захар Глебович, – забываете по сторонам оглядываться, уж больно ваш взгляд неподвижен как-то и не может оторваться от некой особы, как я гляжу.

– Вы имеете ввиду тот, графин, что стоит на столе и на который я ввиду некоторого ощущения жажды посматриваю? Так предмету сему, смею вас заверить, в женскую баню путь заказан, ежели представить, что совершилось превращение оного в существо человеческой природы. То есть это я намекаю вам на вашу ошибку в определении, так сказать, пола предмета, ибо давеча вы соизволили причислить простой стеклянный графин к женскому роду. А это весьма удивляет, учитывая уровень вашего образования. Однако ж я прекрасно осведомлен, что вы то сами как раз подобной физиологической потребности не испытываете, так как в моем присутствии выпили целую бутылку пепсиколы, буквально за две минуты до нашего с вами прибытия в сей зал. Так что ваш-то собственный взгляд, я убежден, направлен отнюдь не на этот же самый предмет, изготовленный умелым стекольщиком, а на некий другой, соседний с ним, имя которого пишется с большой буквы. И даже смею вас заверить, что этот предмет имеет отчество и знаменитую фамилию, что говорит об очевидной нестеклянной его природе. Я бы, пожалуй, коснулся снова темы различий мужского и женского лица в русскоязычной грамматике и отнес бы смело сей предмет к последнему роду.

– Экий вы находчивый у нас, скажите пожалуйста. Значит это не вы, а я – тот, который… Да знаете ли вы, милостивый государь, что помимо этих двух предметов в поле зрения попадает и кое-что еще, о чем вы по непонятным мне причинам соизволили умолчать. А ведь там на стене я отчетливо различаю некое насекомое. Да, да, именно там, между двух упомянутых мною и вами предметов. И я подозреваю, что существо это – комар. Именно его я и рассматривал только что с интересом. Возможно, не малярийный, но комар. Малярийные комары весьма редко появляются в наших широтах. А вот обычный комар – это очень даже распространенное явление. Не исключаю, что на африканском континенте дела обстоят с точной противоположностью, чем…

– Нет, вы батенька, не уходите в сторону. Вот, я же вам говорил, краснота на лице выдает ваши преступные мысли наружу, всем на обозрение.

– А ваше бледное от бессонных ночей лицо, господин прокурор, говорит мне о весьма странной реакции на существование в этом мире существ, простите за каламбур, противоположного, чем ваш лично, пола и, в частности, одного из них, весьма недалеко находящегося от вами вышеупомянутого, так называемого графина, которого я, кстати, даже не вижу, ввиду его прозрачности.

– Конечно, не видите, коли смотрите не туда. А что это вы меня толкаете коленкой, я ведь могу тоже и не под столом, а так, чтобы все увидели.

– Буду я еще драться, вот тоже придумали. Это я вам по поводу заседания – все, начинается.

Действительно, суд начал приступать к своей работе. Слово взяла Марья Ивановна:

– Нет, нет… Шумите, шумите… Не прекращайте, ради бога. Продолжайте. Странная реакция у меня вдруг произошла на этот ваш шум, гул, шелестение фольги и бумаги… Представьте, я вдруг отсюда со своей трибуны на мгновение ощутила всплески морских волн, и мятежное пение белых чаек. Не правда ли, удивительно? И даже лес, и ветер, несущийся по полям, заставляющий синие колокольчики раскачиваться и звенеть, как настоящие – серебряные или хрустальные, подтверждая свое право тоже называться колокольчиками. С другой стороны ваш шепот и шелестение – это просто обычный шум, мешающий нам с вами сосредоточиться, чтобы спокойно провести судебное заседание. Таков он закон, что одно и тоже явление может восприниматься по-разному. Кого-то шум морских волн расслабляет и радует, а кого-то ужасно раздражает. Действительно, однообразно стройным, чистым, прекрасным мир не может казаться каждому, везде и всегда. Каждое существо видит и воспринимает его по-своему, видит своими глазами, ощущает своей кожей. Одни на мир смотрят сверху, другие – снизу. С нами рядом живут не только цветы и птицы. Это сплошное переплетение противоположностей. Вот разноцветные, похожие на цветы, бабочки, вот умиляющие нас своим пением птицы, а вот черви и чудовища – и они тоже частичка нашего мира, и у них есть свое предназначение, свой интерес к жизни, свое место, роль. А мы-то кто? Мы не птицы, мы не цветы и, кажется, не чудовища. Странный вопрос, сложный ответ. И потом все мы внутри себя, то есть нашего человеческого общества, тоже такие разные. Мы плохие, и мы хорошие, то есть не похожие друг на друга, как, к примеру, чайки или облака. И грешим, и спасаемся. Сегодня добрые, завтра злые, умные и глупые, честные и хитрые. Эта планета страдает от наших безумных идей, жадности, непредсказуемости и противоречивости. Мы наносим ей раны, мы же и залечиваем иной раз их, не жалея своих сил и средств. Мир, природа и люди… Слиты ли мы с ней воедино, или существуем отдельно сами по себе, как шляпа на голове, или еще хуже – как инородное тело в глазу или червь-паразит на коже? А ведь и в каждом из нас внутри есть тоже свой собственный неповторимый, шитый и черными и белыми нитками, мир. И в нас самих есть и прекрасное, поддерживающее жизнь, и нечто разрушающее. Опять это переплетение. И наши с вами плохая и хорошая половины – это опять два отдельных, тоже переплетенных мира. Плюс и минус. И в каждом плюсе тоже есть свои минусы и плюсы, и в каждом минусе есть две противоположности. И нет этому ни начала, ни конца. Ибо, увы, не получится самой жизни только от хорошего, как не вспыхнет лампочка ярким светом только от одного электрода