экран телефона. Звонок не прерывался. Она видела секунды — 02:47, 02:48, 02:49. И вдруг поняла: он всё ещё слушает. Он слышал, как Кирилл назвал её сукой.

— Я здесь, — сказал Максим в трубку. Голос изменился. Стал ниже. Твёрже. Почти смертельным. — Ещё десять минут. Ты слышишь меня? Десять минут, Саша. Держись.

— Он… он пьёт, — прошептала она. — И что-то принял. Я не знаю… он злой…

— Он больше никогда к тебе не прикоснётся, — ответил Максим. Это не было обещанием. Это было объявлением факта. — Дверь заперла?

— Да.

— Не открывай никому, кроме меня. Даже если Кирилл скажет, что это полиция. Даже если кто-то назовётся другом. Только мне. Слышишь?

— Слышу.

— Умница.

И она вдруг почувствовала — сквозь страх, сквозь холод, сквозь гул в ушах — что-то тёплое. Потому что он назвал её «умница». Не деточка, не девочка, не милая. Умница. Как равную.

* * *

Москва в час ночи — город, который принадлежит только тем, у кого есть власть и безнаказанность.

Максим никогда не злоупотреблял скоростью. Зачем? Его и так везде ждали. Но сейчас он выжимал из «Мерседеса» всё, на что тот был способен. Красный свет? Плевать. Камеры? Адвокаты разберутся.

Одна рука на руле, вторая — с телефоном. Связь не прерывалась ни на секунду. Он слышал её дыхание — прерывистое, частое, иногда всхлипы. И с каждым всхлипом внутри него закипала новая волна ярости.

Кирилл.

Сын.

Его собственная кровь, которую он растил один после того, как Светлана ушла, потому что «с тобой невозможно жить, Максим». Которому он дал всё — деньги, связи, лучшие школы, лучшие машины. Которого он прикрывал, когда тот в шестнадцать попал в полицию с кокаином. Которого он вытащил из клиники после первой передозировки.

И этот мальчик, которого он спасал от самого себя, — поднял руку на девушку. На неё. На Сашу.

«Трахаться с тобой хочу», — услышал он те слова, которые кричал Кирилл. Саша не знала, что он услышал. Но микрофон передал всё — и рычание, и глухой удар (и Сашин сдавленный крик). Максим чуть не раздавил телефон в пальцах.

Десять минут. Ему нужно было десять минут, чтобы доехать.

Никогда в жизни эти минуты не тянулись так долго.

Он влетел во двор высотки, бросил машину на газоне, даже не заглушив двигатель. В подъезд ворвался бегом — охранник у стойки вскочил, открыл рот, но Максим бросил на него такой взгляд, что тот сел обратно, даже не поздоровавшись.

Лифт. Долбаный лифт, который ехал, как черепаха. Он сжал кулаки, смотрел на номер этажа, который медленно, мучительно переползал с 5 на 6, с 6 на 7.

«Пожалуйста, — подумал он. — Пожалуйста, пусть она будет в порядке. Пусть я не опоздал».

Он не молился с двадцати лет.

Коридор. Длинный, с мягкой дорогой ковровой дорожкой, приглушённым светом и запахом дорогого освежителя. Максим нашёл нужную дверь — угловая, с медной табличкой. Не позвонил. Ударил кулаком так, что дверь задрожала.

— Открывай, Кирилл.

Тишина. Потом шаги. Пьяные, тяжёлые, сбитые.

Дверь распахнулась.

Кирилл стоял на пороге — растрёпанный, красные глаза, бессмысленная улыбка. Футболка в пятнах, джинсы расстёгнуты. От него разило виски и ещё чем-то химическим, резким.

— Пап? — удивился он. — А ты как…

Максим не дал ему договорить.

Он вошёл внутрь, схватил сына за грудки, приподнял — в полный рост, почти оторвав от пола — и швырнул в стену. Кирилл ударился затылком, охнул, сполз вниз. Мутные глаза пытались сфокусироваться.

— Ты охренел, пап? — пробормотал он.

— Где она? — голос Максима звучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике.

— Где кто?

Максим наступил ему на ногу — тяжело, грубо, не отводя взгляда.

— Не играй со мной, щенок. Где Александра?

Кирилл зашипел от боли, попытался вывернуться, но хватка отца была мёртвой.

— В ванной, — выдавил он. — Заперлась. Психованная. Я её пальцем не трогал, пап, честно…

Максим увидел кровь на кулаке Кирилла. Свою? Чужую? Он наклонился, заглянул сыну в глаза — и понял, что тот в отключке. Не алкоголь, не наркотики — тупая, животная пустота. В таких глазах не живёт человеческое.

— Ты тронул её, — сказал Максим. Не вопрос. Факт.

— Да что ты привязался? Телка как телка.

Максим разжал руку. Кирилл рухнул на пол, потирая шею.

— Сиди здесь, — приказал Максим. — Не двигайся. Если ты встанешь, я тебя убью.

Кирилл хотел что-то сказать, но взглянул на отца и закрыл рот. Допившийся, обдолбанный, жалкий — он всё ещё помнил, на что способен его отец. Видел однажды. В двенадцать лет. И больше никогда об этом не спрашивал.

Максим пошёл по коридору. Двери. Гостиная. Кухня. Ванная — в конце, приоткрытая дверь, щеколда снаружи.

Он постучал. Тихо. Только не напугать.

— Саша, это я. Открой.

Шорох. Всхлип. Лязг щеколды.

Дверь открылась.

И он увидел её.

Она стояла на пороге — маленькая, худая, бледная как полотно. Волосы растрёпаны, под глазом начинал расплываться синяк, губа разбита, из уголка рта запёкшаяся кровь. Глаза — огромные, серые, полные слёз — смотрели на него с таким отчаянием, что у Максима перехватило горло.

Она была в его футболке. Нет — в своей, но чужой. Растянутой, мятой, с оторванной пуговицей.

Он шагнул вперёд и протянул руку. Не схватил. Просто протянул, раскрытой ладонью вверх — жест, который она могла принять или отвергнуть.

— Идём, — сказал он.

Она посмотрела на его руку. Потом на его лицо. Потом — в коридор, откуда доносилось пьяное бормотание Кирилла.

— Он… — начала она.

— Он больше никогда к тебе не прикоснётся, — повторил Максим те слова, которые уже говорил в трубку. — Я обещаю.

Она смотрела на него долго. Потом её губы дрогнули — и она шагнула вперёд, упала в его объятия, как подрубленная. Вцепилась в его рубашку, уткнулась лицом в грудь и разрыдалась — громко, страшно, взахлёб.

Максим обнял её. Одной рукой — за талию. Второй — за затылок, прижимая к себе, закрывая от всего мира. Дрожащую, маленькую, такую хрупкую, что боялся сломать.

— Всё, — сказал он ей в макушку. — Тихо. Всё кончилось. Я здесь. Я тебя не отдам.

Она плакала, а он держал её, и в голове у него была только одна мысль:

«Он заплатит. Кирилл заплатит за это. Но сейчас — только она. Сейчас я спасу её. А потом — я никогда её не отпущу».

* * *

Он вёл её через коридор, не отпуская руки.

Кирилл сидел на полу, привалившись к стене, с закрытыми глазами. Он уже отключился — алкоголь и наркотики