любит деревья зимой, говорила об этом в один из звонков, что зимние деревья честные, у них все снаружи, никаких листьев, которые прячут форму. Ей тогда было шесть. Я держала телефон двумя руками и не могла ответить сразу, нужна была секунда, чтобы голос стал ровным.

Шесть лет ребенку, которая думает о честности деревьев.

Три недели.

Я отошла от окна, вернулась к столу. Открыла ноутбук, посмотрела на схему. Прохоров — первый узел. После него Данн. После Данна финансовый механизм. После механизма Кравцов и Верховский, но это уже не моя часть. Моя часть — деньги и цифры. Его часть — все остальное.

Мы оба делали свое. Телефон завибрировал снова, сообщение.

Все в порядке. Завтра утром буду.

Я смотрела на эти слова дольше, чем нужно.

Все в порядке — значит, Прохоров. Значит, первый узел закрыт. Значит, у меня есть трое суток, и они начались прямо сейчас.

Написала: «Поняла. Я готова».

Встала, налила воды, выпила, стоя у раковины. В квартире было тихо, тот же нежилой воздух, тот же желтый круг от торшера. Ничего не изменилось внешне. Но что-то сдвинулось.

Не внутри плана, а внутри меня. Я не стала это называть, некоторые вещи лучше не называть сразу, это я понимала так же хорошо, как он.

Легла в одиннадцать. Смотрела в потолок, желтый отсвет, серый сумрак дальше. Думала о завтра: он приедет утром, начнем следующий этап, будет работа, которая не оставит времени ни на что лишнее.

Хорошо. Мне нужна работа. Мне всегда нужна работа, когда работаю, голова занята тем, что важно, и не занята тем, чем не нужно.

Закрыла глаза. Подумала: «Все в порядке». И впервые за долгое время эта фраза была не про Лотту и не про план.

Глава 7

*Гектор*

Я приехал в шесть утра.

Не в то время, которое назвал — сказал «утром», имел в виду «позже». Но после Твери ехал без остановок, четыре часа по пустой трассе, темнота и фонари встречных машин.

Не остановился.

Припарковал машину, сидел несколько минут. Смотрел на окно второго этажа — темное. В три часа ее телефон перестал отправлять данные, значит, легла тогда. Мог подождать в машине.

Вышел и пошел к двери. Она открылась прежде, чем я постучал. Нора стояла в проеме. Волосы распущены, первый раз я видел их неубранными, темные, чуть ниже плеч. Смотрела без удивления.

— Рано, — сказала она.

— Да.

Вошел, снял куртку. В квартире тепло, значит, включила батарею, раньше была выключена. На столе две кружки. Одна явно для нее, вторая пустая. Я посмотрел на вторую кружку.

— Кофе.

Прошла на кухню, я сел, откинулся на спинку стула, тело затекло за четыре часа за рулем, голова — нет. Голова работала ровно. Это одна из немногих вещей, которым я доверяю в себе. Нора заварила кофе, поставила кружку передо мной, села напротив. Молчала. Смотрела не на меня, в сторону окна, за которым начинало светать.

Она не спрашивала. Большинство спросили бы сразу: как, что, детали. Она ждала.

— Прохоров закрыт, — сказал. — Вальтер тоже.

— Чисто?

— Да.

Она пила свой кофе, обхватив чашку двумя руками, как просто человек с чашкой, в шесть утра, в нежилой квартире. Выглядела усталой, но не от недосыпа, глубже.

— Ты не спала.

— Три часа. Мне хватает.

Я не стал спорить. Посмотрел на ноутбук.

— Что успела?

— Данн появляется в городе раз в две недели, следующий раз через девять дней. Есть окно — два часа, он будет один, охрана снаружи, — Нора развернула экран. — Вот место. Мертвый угол камеры уже отметила. Охрана всегда есть в одном месте, пока ждут — восемь минут ходьбы.

Восемь минут — достаточно.

— Хорошо.

Она закрыла ноутбук, взяла пустую чашку, просто держала, смотрела на стол. Я смотрел на нее. В Норе не было жалости к себе. Совсем. Это редкость, большинство людей с такой историей носят ее как груз, который показывают в нужный момент. Она не показывала. Просто несла.

— Можешь отдохнуть. Данн через девять дней, время есть.

— Ты сам не спал.

— Я в порядке.

— Я тоже.

Встала, убрала чашки. Вернулась, остановилась у стола.

— Есть кое-что еще.

Она открыла файл, развернула ко мне. Транзакция пятилетней давности, крупная, через четыре подставных счета. Конечный получатель — физическое лицо.

— Имя?

— Зорин. Дмитрий Зорин.

Я не двигался, смотрел на экран. Дмитрий Зорин — отец Максима. Старик, которого я видел один раз, на похоронах, который стоял и смотрел в землю.

— Это выплата за молчание?

— Скорее всего. Сумма слишком точная для благотворительности. Так платят за конкретную услугу.

За конкретную услугу.

Встал, прошел к окну. Рассвет уже дал достаточно света, чтобы видеть мокрый асфальт. Стоял и смотрел. Думал о звонке. Три слова — они меня нашли — и потом ничего. Я всегда знал, что кто-то сообщил, где искать. Не знал кто.

Теперь знал.

— Гектор?

Обернулся, Нора смотрела на меня, но не с жалостью. Просто смотрела, как смотрит человек, который понимает и не делает из этого ничего лишнего.

— Это не меняет план.

— Знаю.

— Но ты должен был знать.

Она встала рядом у окна, мы смотрели во двор.

— Я не знала, как тебе это говорить, — сказала она. — Потом решила, что сказать все-таки нужно.

— Правильно решила.

— Может быть больно.

— Уже больно. Семь лет. Это не меняет уровень.

Нора помолчала.

— Меняет немного. Я знаю, как это, думаешь, что знаешь все, потом оказывается еще один слой.

— Откуда знаешь? — посмотрел на нее.

— Отец Лотты знал, что за мной следят. За полгода знал. Не сказал ни слова, просто уехал с моей дочерью за границу. Я поняла это через три года, до этого не понимала, почему он так поступил. Нашла в архиве случайно, но все равно оправдывала его, что он не предал специально, просто испугался, я бы, наверное, поступила так же, хотя нет, не поступила бы. Но он не предупредил. Это разные вещи, результат один.

— Да, верно.

Серый рассвет за окном светлел. Во дворе кто-то прошел с собакой и исчез. Потом Нора отошла от окна.

— Ложись спать. Кровать одна, но я поработаю на кухне.

— Нора.

Она остановилась.

— Спасибо, — сказал я. Долгая пауза.

— Это про логику. Ты должен был знать, чтобы правильно работать.

— Я знаю, про что это. Все равно спасибо.

— Хорошо, — сказала, ушла на кухню.

Я лег не раздеваясь. Смотрел в потолок, гнева не было, даже когда я понял, что старику Зорину заплатили за то, чтобы он забыл, кто убил его