все уши прожужжал о ваших рассказах. Он будет счастлив опубликовать вас. А я почту за честь лично вручить вам номер журнала. Миленький, пожалуйста!

— Вы уверены? — Лицо Ламме Гудзака приняло непривычное тревожное выражение. — Вы думаете, у меня получится?

Славик искренне удивился.

— А чего тут уметь с вашим мастерством?! Просто перенесите всё на бумагу и отдайте мне.

Старик колебался и о чём-то напряжённо думал. Потом принял прежний вид и беззаботно махнул рукой.

— Была не была! Напишу!

Дальше всё происходило словно во сне. Покатилась череда каких-то неотложных дел, прошёл сентябрь, октябрь, ноябрь перевалил за половину. И только когда редактор напомнил ему об обещанном материале на декабрь, Славик хлопнул себя по лбу и отправился к Роскиным.

Как ни упрашивала его добрейшая Тамара Ефимовна пообедать или хотя бы выпить чаю, как бурно ни радовался сам хозяин, Славик наотрез отказался задержаться. Ноябрьские сумерки наступали быстро, и надо было ещё успеть заскочить в несколько мест. Он, не глядя, схватил рукопись, свернул её и так же свёрнутой передал редактору.

Редактор обещал дать ответ через три дня. Но будь она неладна — эта бешеная круговерть дней и дел, когда не помнишь себя от усталости, когда превращаешься в механизм, которому надо выполнить и то, и это, и третье, и ни в коем случае ничего не упустить из виду! И вроде бы везде успеваешь, а потом оказывается, что упустил крохотное мгновение, когда можно было бы не совершить роковой ошибки. Но мгновение упущено, и уже ничего не поправить. Славик напрочь забыл спросить редактора о рукописи, а тот и не заводил разговора.

Утром 28 ноября ему позвонила Тамара Ефимовна и тихим голосом попросила зайти.

— Нет-нет, ничего не случилось, — уверяла она его, — просто Марку Эльдаровичу нездоровится, а он так хотел бы вас видеть.

Как только Славик пересёк порог гостеприимного дома, ему стало ясно, что произошло что-то тяжкое. Так бывает, когда в цветущий садовый куст вдруг въезжает, к примеру, газонокосилка и ломает его. На земле валяются растерзанные грязные цветы, оборванные листья, стебли. Куст ещё живой, корни не повреждены, но от былого великолепия нет и следа.

— Что случилось, Тамара Ефимовна? — шёпотом спросил Славик. Женщина бодрилась, хотела что-то сказать, но губы её задрожали. Она только махнула рукой и беззвучно заплакала.

— Тома-а-а, — послышался надтреснутый голос. — Я тебе запрещаю плакать, слышишь? В конце концов, сам виноват. Славик пришёл?

— Вы не заходили, — торопливо заговорила Тамара Ефимовна, — а Марик, ну вы же знаете, какой он ребёнок, ему интересно было, что скажут о его рукописи, и он выведал адрес и сам пошёл в редакцию. Я толком не знаю, что там было, но вернулся он весь зелёный. На нём лица не было. Молча бросил рукопись на стол, лёг в постель и с тех пор не встаёт. Уже восемь дней. Спрашиваешь, что болит — говорит: ничего. Но сам тает, я же вижу. Ему плохо, а он мне улыбается, ласточка моя… — у неё опять задрожал подбородок.

— Ну, не надо, Тамара Ефимовна, прошу вас. Это просто недоразумение какое-то, сейчас разберёмся. Я к нему пройду, можно?

Перемена в Марке Эльдаровиче была разительная. Из добродушного Ламме Гудзака выкачали воздух, силы, улыбку. На маленькой, почти детской кровати едва возвышался он, жалкий, сдувшийся, как воздушный шар. Даже белый пушок на голове казался приклеенным и серым.

— А, Славочка, здравствуйте. Нечасто нас посещает Слава! — Ламме ещё пытался шутить. — Да, всё в порядке со мной — он поморщился на безмолвный вопрос. — Это женщины вечно все преувеличивают.

— Нет, — запротестовала жена. — Славик, может, я и ничего не понимаю, но он вернулся сам не свой из редакции. Ему сказали, что это всё чушь и ерунда, что такие рукописи близко к журналу нельзя подпускать. А по-моему, написано замечательно, я читала и плакала от восхищения. Посмотрите вы, как профессионал; ну, может быть, там есть какие-то грамматические ошибки, человек-то уже немолодой, но главное ведь суть! А буквы-запятые выправить всегда можно. Зачем же человека так обижать?! — из глаз её посыпались слёзы.

— Ласточка моя, — донёсся с кровати вздох. — Слава, скажите ей, чтобы не плакала, не могу я это слышать.

— Хорошо, вы только не волнуйтесь. Можно мне посмотреть рукопись?

Пробежав глазами несколько строк, Славик закусил губу и прошёл к окну, словно ему не хватало света. Стоя лицом к окну, ему было легче скрывать свои эмоции.

То, что он читал, было чудовищно. Поразительно бездарно и пошло. Славик подумал, что главный редактор, конечно, хам и невежа, раз наговорил невесть что пожилому человеку, но уж в отсутствии профессионализма его не обвинишь. Всё, что в устных рассказах сияло, искрилось, переливалось всеми красками, на бумаге стало мёртвым, тусклым и банальным. Куда-то испарились яркие сочные образы, сравнения, артистичность, особый язык, придававший рассказу вкус, цвет, запах, трепет самой жизни.

Умерли изящество и душевность речи. Умер — во второй раз! — сам герой эссе — звонкий, весёлый поэт, чьи стихи были наполнены светом и воздухом. Он умер, раздавленный бесконечными «ибо; следует подчеркнуть; необходимо отметить; из вышеизложенного следует; беспощадная смерть вырвала из наших рядов одного из представителей поэтического стана» и прочими монстрами канцелярского стиля.

Славик читал и поражался. Неужели возможно, чтобы человек с таким светлым даром устного рассказа оказался настолько беспомощным на бумаге?… Увы, видимо, да.

На душе у него стало скверно; он не решался повернуться.

Но маленькая пожилая женщина, любящая ласточка, не выдержала:

— Ну, как? — прервала она молчание. — Не правда ли, чудо как хорошо?! Скажите же, Славик, мы только вам и верим!

Что он мог сказать им, двум парам напряжённых глаз, с надеждой глядящих на него?…

— По-моему, написано превосходно, — пробормотал он. — Очень художественно, ярко.

Тамара Ефимовна просияла:

— А я что говорю! Простите меня, Славочка, но ваш редактор просто хам и дурак. Он ничего не понимает. Боже, какое счастье, что вы пришли. Что значит, настоящий специалист! Марик, ты слышал? У тебя превосходная статья! Это Славик сказал. Нет, и не просите, я вас никуда без обеда не отпущу!

И мгновенно был накрыт стол, и сухонькие ручки её летали над скатертью, выкладывая тарелки с немудрёной закуской. И хозяева говорили без умолку, подкладывали ему самые вкусные куски и поднимали рюмки с наливкой за «славу отечественной журналистики», а ему было неловко, стыдно и гадко на душе.

— Так мы можем на вас надеяться? — Тамара Ефимовна говорила непривычно властно и быстро, словно боялась, что её прервут. — Я всё понимаю, Славик, вы подчинены вашему главреду, этому хаму, но вы