и красивый, популярный муж, обожавший ее. И вдруг однажды свет погас, музыка стихла… Раймон, обняв ее за талию, нежнейшим тоном сказал:

– А теперь, дорогая, когда мир достаточно насладился тобой, пришел мой черед. Как насчет поездки в Сан-Дезер?

XXXVIII

У окна длинной галереи замка Сан-Дезер стояла новая маркиза де Шелль и смотрела вниз на аллею тополей в струях ноябрьского ливня. Уже давно шли бурные, непрерывные дожди. День за днем окружавшие парк холмы лежали под недвижным покровом туч, вода в сточных желобах на длинных косых крышах бурлила и переливалась через край, крупные капли падали на мутную поверхность рва. Вода лежала стеклянными лужами под деревьями и вдоль раскисшей кромки садовых дорожек, поднималась белым паром над полями, проступала холодной влагой на каменных полах в коридорах и на стенах комнат в нижних этажах. Все в огромном пустом доме пропахло сыростью: набивка стульев, ветхая ткань выцветших портьер, великолепные гобелены на стенах комнаты, где стояла сейчас Ундина, тоже постепенно выцветавшие, и широкие креповые повязки, которые она по настоянию мужа носила поверх черных платьев до последнего часа траура по старому маркизу.

Лето выдалось необычно ненастным. По приезде в деревню Ундина пережила уже немало дождей, но прежде ни один из них не выражал так ясно, одним монотонным пятном все долгие месяцы, проведенные ею в Сан-Дезер.

Год назад, нехотя позволив оторвать себя от парижских радостей, она тешилась надеждой, что изгнание не продлится долго. Когда Париж скрылся из виду, она даже нашла некое ленивое очарование в длинных теплых днях в Сан-Дезер. Свекор со свекровью остались в городе, и ей нравилось быть наедине с мужем, рассматривать и оценивать сокровища огромного, полузаброшенного дома и наблюдать, как ее малыш бегает по июньским лугам или гарцует по саду на пони, которого подарил ему отчим. После отъезда миссис Хини Пол стал беспокойным и нервным, и Ундине становилось все сложнее найти для этого маленького требовательного человечка место в ее тесных комнатах и заполненной людьми жизни. Ее раздражала тоска мальчика по тете Лоре, бабуле Марвелл и забавным историям старого мистера Дагонета о богах и феях; печальные намеки на игры с детьми Клэр походили на урок, который его заставили заучить, чтобы дать ей понять, что он ей почти не принадлежит. Но освободившись от Парижа и получив в свое благословенное распоряжение кроликов, пони и свободу полей, Пол вновь стал образцовым очаровательным ребенком, и ей некоторое время нравилось участвовать в его приключениях и играх. Эта картина, видимо, очаровывала Раймона, и тихие недели, полные игр на свежем воздухе, вернули Ундине цветущий вид, отчего у нее улучшилось настроение. Она смирилась с этой интерлюдией, поскольку была уверена, что надолго она не затянется. До отъезда из Парижа врач заметил, что Полу – который действительно выглядел бледным и осунувшимся – срочно нужен морской воздух, и Ундине почти удалось убедить мужа в необходимости снять шале в Довилле на июль и август, однако и этот план, и любые другие возможности побега нарушила внезапная кончина старого маркиза.

Поначалу грядущие перемены показались Ундине несомненно удачными. Ее отношения со свекром – отстраненным, церемонным пожилым джентльменом, которому ее характер явно представлялся неразрешимой загадкой, – были слишком формальными, чтобы его смерть вызвала в ней что-то, кроме традиционной грусти; да и быть маркизой, разумеется, «веселее», чем графиней, зная, что твой муж – глава дома. К тому же теперь замок останется в их ведении – по крайней мере, старая маркиза во время своих визитов будет в нем гостьей, а не хозяйкой, – и видения роскошных приемов и охоты согревали Ундину в первые недели вынужденного уединения. Затем ее постепенно начали душить неизбежные условия французского траура. Сразу после долгих похорон понесшие утрату родственники – мать, дочери, сыновья, зятья – уединились в Сан-Дезер; и все медленные, жаркие, пропахшие крепом месяцы Ундину окружали тоскливые тени в черном, и глаза их – единственное средоточие жизни – постоянно следили за малейшим ее движением. Надежда сбежать с Полом на море растаяла под страдальческим взглядом, с которым свекровь восприняла это предложение. На следующий день Ундина узнала, что из-за этого пожилая маркиза всю ночь не спала; последствия могли бы оказаться страшнее, если бы вопрос Ундины не объяснили небольшой заокеанской странностью. Раймон умолял жену покаяться в случайном проявлении légèreté[29], покорно приняв обычаи новой родины, и, судя по всему, считал, что оставшихся летних месяцев в целом недостаточно для искупления. Оглядываясь назад, Ундина видела бесконечную череду одинаковых дней: за утренней мессой (в галерее с королевскими дарами, которую она когда-то в таких красках расписывала Ван Дегену) следовали продолжительные разговоры в сидячем положении, много превосходной еды, редкие поездки в ближайший город в карете, запряженной тяжеловозами, и долгие вечера в прогретой светильниками гостиной с наглухо закрытыми окнами. Пухлый кюре-астматик был четвертым игроком за карточным столом маркизы.

Но даже это положение не было постоянным, а дисциплина прошедших лет научила Ундину ждать и притворяться. В конце лета после долгого семейного совещания было решено, что, учитывая состояние здоровья старой маркизы, ей лучше провести зиму у замужней дочери возле По. Прочие члены семьи разъехались по домам, и Ундина вновь осталась наедине с мужем. Но в этот раз нечего было и думать о Париже ни зимой, ни даже следующей весной. Хуже того, вскоре обнаружилось, что титул маркиза не принес Раймону никаких финансовых преимуществ.

Весьма смутно представляя себе французский закон о наследовании, она с досадой узнала, что принудительное деление собственности не позволяло отцу возвысить старшего сына над остальными детьми. Таким образом, Раймон номинально стал ненамного богаче, чем раньше, а из-за необходимости помогать непутевому младшему брату расплачиваться с долгами и возросших трат на содержание Сан-Дезер его действительный доход даже уменьшился. Со временем он рассчитывал на улучшение, поскольку старый маркиз вел дела с возвышенным презрением к современным методам, а применение новых принципов земледелия и лесоводства, конечно же, даст прибыльные результаты. В любом случае в течение пары лет эти самые перемены будут требовать постоянного надзора владельца, но доход пока никак не увеличится.

Очевидно, Раймон всегда считал своим предназначением отстаивать право на семейные акры, и как только ему представилась возможность взяться за плуг, все мысли о развлечениях покинули его. Разумеется, ничто человеческое ему не чуждо, и он не собирается обрекать супругу на вечную ссылку. Он заверил ее, что она поедет весной в Париж, но на ее предложение поселиться в желанных главных апартаментах дома Шеллей ответил