теперь, если вглядеться попристальней, можно было найти в ней следы былой красоты. Большие черные глаза еще лучились светом, руки были холеные, нерабочие. А ее сынок, Оприка, был, как видно, весь в нее — писаный красавец! И черт во плоти! Отбился от рук. С ворами связался.

Сначала ей жилось туго, пока не узнали куцаридские бабы, что она ворожея. Гадала на бобах, ртуть катала, многих мужчин вернула на прежнее ложе. Тянулись к ней покинутые бабы, убедившись, что не помогали церковные акафисты вытащить занозу из мужнина сердца, И, как положено, приносили ей белую курочку. В полночь Марица разрезала ее, доставала кишочки. Поговаривали, что ослепляла соперниц-разлучниц, калечила их ворожбой, упаси бог от таких дел!

Учила девушек под Новый год, как увидеть своих суженых: раздеться нагишом перед зеркалом ко второму пению петухов, а на крещенье топила олово в жестянке и наперед знала, найдет ли на тебя хворь или беда. Знала заговоры на крови от девяти братьев, излечивала прострелы с помощью ножниц, воткнутых в дверную притолоку, многих подняла со смертного одра; каменщики к ней шли, не звали докторов.

Если кто сглазил ребенка, матери опрометью мчались к Марице. Она накидывала на плечи шерстяную шаль и в одних чувяках, шлеп-шлеп, прибывала на место и изгоняла зло, где бы оно ни гнездилось. Шарила в горящей печке, быстро выхватывала клещами ей одной известный уголек, гасила его в ведерце с водой и бормотала, опустив голову на грудь:

Сгинь, сглаз,

С моих глаз,

За тридевять земель,

За тридевять морей,

где поп не служит,

собаки не брешут,

девушки замуж не идут,

там тебя ждут

с накрытыми столами

да свечами…

Оставайся чист

и лучист

в небе звездой,

в поле росой,

как ладан святой!

Давала ребенку испить с трех сторон чашки заговоренной воды и, выйдя во двор, выплескивала остаток на домашнего пса, приговаривая:

— Пусть сглаз убирается, как пес от воды отряхается!

Лина стыдилась днем идти к гадалке. Она взяла с собой Аглаю, и в дождливую ночь, когда улицы были пусты, они вошли в низенькую дверь обветшалой мазанки.

Марица встретила их на пороге, одетая в цветастое поношенное платье.

— Пожалуйте, прошу сюда…

На сырых, пахнущих плесенью стенах висели толстые ковры и старые фотографии. Пол покрывали мохнатые дорожки, в которых тонули ноги. Под потолком горела лампа. Низкую кровать заполонили кошки, барские кошки ангорской породы, ленивые, наглые, с огромными, как пятаки, желтыми глазищами.

На одной полке трактирщица увидела ряд толстых книг, на обложках которых можно было заметить черепа и странные буквы. Марица сверлила обеих испытующим взглядом. Спросила, зачем пришли, и пригласила сесть рядом с ней на мягкую постель.

— Ну, будто не знаете зачем? — проговорила Аглая.

Со стен глядели на них изображения бывших любовников хозяйки, все офицеры или купцы — усачи один к одному, — в бронзовых рамках. Прежде чем приняться за карты, Марица по-бабьи разболталась:

— Это мои незабвенные… Какими деньгами швырялись! Засыпали меня цветами, клялись: «Жить без тебя не смогу, Марица, слышишь?» А я слушала да не слушалась. Мужчинам нельзя позволять зазнаваться, дескать, я твоя навсегда и навеки! Как я ими вертела! Скольким рога наставила! Если считать, то и дня не хватит, хоть зови кого-нибудь на помощь!

Лина изумленно слушала ее. Аглая зыркала по сторонам. Марица упивалась собой, стрекотала:

— Эге, что вы знаете? Видите вот этого? — И ткнула пальцем в фотографию богатыря-усача. — Этого я заставляла плясать перед собой, иначе не ложилась с ним в постель. Господин Марчел, так его звали. Царствие ему небесное. Говорил он мне: «Дорогая, сделаю все, что пожелаешь! Гляди, пляшу, лаю, только не выгоняй меня, моя душечка, жить не могу без тебя!» — «Тогда лай!» — говорила я ему. И он лаял. Солидный человек! Были у него жена-толстуха, в дверь не лезла, и три дочки. Он убегал из дому и приходил ко мне. Чего только не носил! Конфеты, пирожные, платья! У меня остались от него серьги — рты разинете! Чудо! В те годы он за них пять тысяч лей отвалил. То были деньги! У меня в доме и умер. В моих объятиях. Страдал сердцем. Я позвала его жену, она была очень воспитанная женщина, не шумела. Вместе и похоронили его. Ах, я заговорилась, забыла спросить, госпожа Лина, что вас ко мне привело?

Вместо Лины ответила Аглая:

— Обыкновенно. Мужчины — сволочи. С недавних пор Стере от дому нос воротит. Червь какой-то грызет его…

Гадалка взяла карты, бросила на постель, дунула на них и сказала шепотом, тасуя:

Двадцать четыре братца,

Вы должны постараться,

Как старался ваш создатель,

Коль добро — добро кажите,

Коли зло — зло укажите.

Если бубновый король выпадает с пиковой дамой,

Значит, они вместе телом и душой,

Если предстоит вечерняя дорога,

С гостинцами, с любовью на сердце,

С радостью или с горем,

Все мне расскажите,

Карты мои…

Сбила карты в колоду холеной красивой рукой, перекрестила сверху и сказала:

— Положите сюда денежку…

Лина подчинилась, сняла карты левой рукой. Марица спросила:

— Какой масти ваш муж? Какие у него глаза?

— Карие…

— Ага… — Гадалка разложила карты, приговаривая: — Бубновый король падает в дороге с компанией. Вот здесь ему падают заработок и денежные подношения. Только у вас тяжесть какая-то, неприятность, словно дурная вода под сердцем, тьфу, провались! Бросьте через плечо какую-нибудь карту… ну вот, червовая дама. И не одна. Около нее еще кто-то, пиковый валет падает ей в постель. У нее, как видите, еще один сердечный друг… Король ее одаривает, а сердце червовой дамы с пиковым валетом. Он не знает…

— Кто? — сразу спросили обо женщины, всполошившись.

— Кто? Ваш муженек, госпожа Лина, кто еще? Его сердце бубновое к червовой льнет. Вот его вечерняя дорога, вот забывает о своей семье, не так ли? И когда возвращается, тоже без любви возвращается, душа не на месте! Вижу я слезу и хлопоты…

— Так… — подтвердила жена трактирщика.

— Но в конце выпадает хорошо, они ссорятся, вот гляди сюда…

Напрасно смотрела Лина, ничего не смыслила она в гаданье.

Марица собрала карты.

— Они устали, — сказала она. — Вы зайдите ко мне еще, погадаю…

Но Аглая настаивала, уговаривала Марицу:

— А вы не могли бы сделать что-нибудь? Слышала я, что умеете возвращать мужей к семье!..

Марица приложила палец к губам:

— Тс-с! О таких вещах нельзя вслух,