Олег Дмитриев, Валерий Гуров

Товарищ военврач

Глава 1

Два военных лета

Кровь плеснула густо, сильной, тугой струёй, вырвавшись между пальцев, как змея. Хотя нет, змеи сухие и холодные, как смерть. А кровь горячая, живая, пальцы от неё скользят, а времени терять нельзя — при таком кровотечении у раненого секунд сорок в запасе.

Семь уже прошло.

Теперь восемь.

Руки делают всё сами. За тридцать лет многому научились, многое запомнили. За один только последний месяц попрактиковаться довелось вволю.

Жгут перетягивает ногу почти в паху, струя ослабевает. Как раз под напашник пуля вошла, всего пару сантиметров бы повыше — и мне работы бы не было. Но она была. Такая же реальная, как резкая боль за моей собственной грудиной, пульсирующая, нарастающая с каждым ударом сердца. Два инфаркта у меня уже было, там, в прошлой, мирной жизни, где рядом клиника и другие врачи, а не лес, кишащий противником. В котором я не имел права позволить себе умереть, не вытянув Саню.

Девять секунд.

Десять.

Нормально. Можно не так спешить.

Правая рука ныряет в укладку. Моя «аптечка» гораздо богаче, чем у остальных мужиков во взводе, я её сам собирал, не зная, что именно пригодится. С запасом брал.

Пригодилось уже всё, и не по одному разу. Одних зажимов у меня целый набор: Кохеры, Микуличи, «москиты». Но сейчас нужен Бильрот — пережать бедренную артерию. И пальцы сами вытягивают именно его.

Руки редко ошибаются. Остальной человек — часто, а руки хирурга работают без ошибок. Почти всегда. Потому что хирург цену своих ошибок знает гораздо лучше, чем кто-то другой.

— Держись, Саня, держись. Наши близко, слышишь — «птичка» жужжит? Это наша «птичка», ведут нас, и парни сейчас будут, — я говорил негромко, сквозь зубы, понимая, что он вряд ли меня слышал. Но от этих слов, от этого знания легче становилось, кажется, даже мне самому.

— Руки у гору!

Голос раздался в тот миг, когда бранши почти закрепились. Смотреть на кричавшего мне было некогда — рана, пусть и гораздо меньше кровившая, была важнее всего остального. Но напряжение и, кажется, страх в «гэкавшем» из кустов я уловил не глядя. Продолжая делать свою работу. В чужой крови, от шлема до подошв «Бутексов».

— У гору руки, сука!

Ох, нервный какой. Аж с подвизгиванием каким-то получилось. Я и без тебя помру, судя по пожару в груди, ори-не ори, а Саню ты не получишь. И глаз я так и не поднял. Потому что смотрел, как переставала кровить рана. И это было главным. Поэтому смерти своей в глаза и не удалось заглянуть — опять чужую отгонял.

Короткая очередь. Нет — две, одновременно, но с разных сторон.

Удары в грудь, в шею и в лицо. И по мне, и по тому, кто только что визжал из кустов. Из-за моей спины по нему стреляли наши, а они не промахивались.

Вспышка.

Перед глазами снова нога. Правая, пробитая выше колена. То же самое слепое пулевое ранение бедра с поражением артерии и кости.

Только на той, что только что была под руками, была распоротая штанина, залитая кровью Эта плотная ткань защитного цвета совершенно точно не «мультикам». И на ногах бойца — не «Бутексы» и не «Ловы», а сапоги. Кажется, яловыми такие назывались.

Неожиданно. Но самое неожиданное то, что это юбка, и нога под ней точно не та. Но мозг это фиксирует как-то отрешённо, нехотя, занимаясь своим прямым делом: отдавая приказы рукам, следя за кровотечением. Которое я вроде бы только что уже останавливал.

Бильрот в руках другой. Мой был изогнутый, а этот прямой, таким сложнее. Но это сейчас не важно. Вот то, что со счёта я сбился, и сколько секунд прошло, не помню — важнее гораздо. И нужно торопиться.

— Хенде хох!

Да что ж такое-то, не дают работать доктору! Один «гэкает», второй вон вообще в немца поиграть решил? Или тут уже и колбасников с той стороны подогнали? Парни говорили, французы попадались, латышей много было, но немцев пока не встречали. Зажим тем временем закрепился. Можно убирать левую руку, большой палец которой почти целиком был утоплен во внутреннюю поверхность бедра бедолаги.

Другого бедолаги. Точнее, даже другой.

Тут же только что лежал Саня Хватов, сибиряк, омский. Крепкий, здоровый лось под два метра. А эта пробитая нога росла из щуплой девчонки в круглых очочках. Ровно оттуда, откуда ногам и полагалось природой расти. Со всеми прилагающимися деталями.

— Хенде хох, ду, русиш швайн!

И вот это «русская свинья» вдруг выбесило окончательно. Ах ты падла! В войну решил на войне поиграть⁈ Забыл, мразь, чем тогда всё закончилось? Так я могу напомнить!

Подмышкой у раненой девочки тусклым металлом серебрилось что-то, будто просясь в руки. Скользнув взглядом, узнал револьвер. Наган? Что же за старьё-то тут кругом? Но дарёному танку, как известно, в дуло не смотрят. И когда от кустов послышался звук шагов, а следом за ним лязгнул затвор, я знал, что нужно было делать, ничуть не хуже того, что уже сделал в ране.

Только там я спасал своего.

А эту тварь спасать точно не мне.

Перекат вправо, прямо с места, с колен, резко. Ох, и аукнется мне этот рывок в пояснице, если выживу. Но спина, видимо, решила на этот раз не подводить — кувырок вышел отличный.

И следующий за ним, назад, наискосок, прочь от серой фигуры с фыркавшим автоматом. И два выстрела, из положения «лёжа на спине». И оба — в цель.

Первая пуля попала в живот, сложив немца, рванув его самого назад, а ствол его автомата — вниз и влево. В печень, кажется, попал, повезло. Мне, не фашисту. Вторая пуля попала в центр грудины, чуть выше неё. И, судя по тремору конечностей, перебила спинной мозг. Вот теперь повезло и ему — отбегался. Теперь пусть греется в аду.

И навалилась тишина. Та самая, обманчивая, что приходит после близкой стрельбы и долго ещё гудит в ушах металлическим звоном. Я лежал на спине, наган в вытянутой руке смотрел в кусты, откуда мог появиться ещё кто-нибудь. Но не появился. Секунд десять я слушал лес, а лес слушал меня. Где-то далеко тявкнул пулемёт — короткой, неуверенной очередью, и снова всё стихло.

Подниматься не хотелось вовсе. Хотелось полежать и подумать, потому что подумать было о