Отсюда и до победы 3

Глава 1

Третий том обзорного отчета по работе с дивизиями группы фронтов за сорок третий год я начал писать в декабре. Двести семьдесят страниц убористым почерком, в большой клеёнчатой тетради. Сергеев в Москве запросил — сделать к концу января. Я делал.

Огурцов сидел напротив, чистил какую-то железку — не пойму даже, что, что-то от автомата. Молчал. Это была наша обычная работа в штабе: я писал, он молчал, мы оба знали, что работаем над одним и тем же.

— Сёма.

— Я.

— Январь начался.

— Начался.

— Это последний январь.

— Думаю, да.

— Не точно.

— Не точно.

Огурцов смотрел на железку.

— Серёж.

— Да.

— Я последнее время — заметил.

— Что?

— Я меньше говорю.

— Я тоже.

— Это — нормально?

Я думал.

— Не знаю. Может, нормально. Может — устаём.

— Я не устаю физически.

— Я тоже.

— Тогда — это другое.

— Другое.

Мы помолчали.

Я писал. Он чистил железку. За окном — январский Киев. Не разрушенный — раненый, как я его впервые увидел в ноябре. К январю — стал — чуть живее. Светились окна. По улицам шли люди. Школа в Дарнице, где сидел штаб фронта, гудела как механический муравейник — приёмные, оперативный отдел, разведка, тыл.

— Сёма.

— Да.

— Я подумал. Может, мы говорим меньше — потому что меньше — нового.

— В каком смысле?

— Мы три года говорили о новом. Каждый день — новое место, новый бой, новые люди. Сейчас — место то же неделями, люди те же. Не о чем говорить.

— Это — не плохо.

— Не плохо.

— Это — нормально для долгой совместной жизни.

— Так живут — старики?

— Старики, и — старые знакомые. Все.

— Тогда — мы стали старые знакомые.

— Мы стали старые знакомые.

Огурцов кивнул. Снова — над железкой.

Конев вызвал меня к десяти утра пятого января.

Кабинет у него теперь был — большой. На карте — обстановка по фронту: наш Степной (его уже переименовали во 2-й Украинский, я только привыкал), плюс соседние. Внизу карты — отметка о готовящейся операции. Корсунь-Шевченковский — название читалось на крупной кальке.

— Подполковник Ларин.

— Так точно.

— Поздравляю с новым званием, окончательно. Документы пришли вчера.

— Спасибо, товарищ генерал армии.

— Не за что. Садитесь.

Я сел.

— Ларин. У меня — операция в феврале. Окружение немецкой группировки в районе Корсунь-Шевченковского, совместно с 1-м Украинским. Ватутин и я. Большая операция. Похоже на Сталинград — но меньше масштабом.

— Знаю.

— Откуда — знаете?

Я подумал. С Коневым я был — открыт, в той мере, в которой возможно.

— Видел переброску ваших частей. Видел, что у Ватутина движется параллельно. Похоже на сходящиеся удары. Это — стандартная схема окружения.

Конев чуть приподнял бровь. Это был его — максимум выражения.

— Ларин. Вы — оперативно зрячий.

— Спасибо.

— Это — не комплимент.

— Знаю.

Конев откинулся.

— У меня к вам — задача. Не на дивизию, на корпус. Двадцать третий стрелковый корпус — командир генерал-майор Окулов. Принимает участие в операции. У него — три дивизии, одна — с проблемами координации. Я хочу, чтобы вы за три недели — поправили координацию во всём корпусе. Не в дивизии — в корпусе.

— Корпус — это другая работа.

— Знаю. Но — у вас опыт. И — я больше — некому отдать.

— Понимаю.

— Окулов — толковый. Но он сам не справляется с координацией между своими дивизиями. Это — болезнь корпусного звена в нашей армии. Я хочу — её решить.

— Это — масштабная задача.

— Это — задача на ваш уровень. Подполковник Ларин — должен брать на корпуса, а не на дивизии.

Я смотрел на него.

— Согласен.

— Хорошо. Выезжаете завтра. У Окулова — пять часов на ваше прибытие, успеют принять.

— Так точно.

— Огурцов — с вами?

— С Огурцовым.

— Хорошо.

Конев встал. Я тоже.

— Ларин.

— Да.

— Я скажу одну вещь — для вас.

— Слушаю.

— Этот год — последний, я думаю. Сорок четвёртый. Может — половина сорок пятого. Не больше.

— Я согласен.

— Тогда — нам осталось — выложиться. Мы оба — понимаем это одинаково.

— Одинаково.

— Свободны.

Я козырнул. Вышел.

В коридоре — Зыкин у стола.

— Подполковник.

— Зыкин.

— Поздравляю.

— Спасибо.

— Куда теперь?

— В двадцать третий корпус. Окулов.

— Окулов — хороший человек. Я с ним работал в сорок втором.

— Хорошо.

— Если что — связь с моим столом всегда есть.

— Знаю.

Я пошёл к выходу. Огурцов ждал во дворе у машины.

— Ну?

— Двадцать третий корпус. Окулов.

— Корпус — это много.

— Это много.

— Справимся.

— Справимся.

Огурцов кивнул.

— Серёж.

— Да.

— Я вчера получил письмо.

— От кого?

— От сестры. Из Кубышево.

— Какая новость?

— Мать — в декабре померла.

Я смотрел на него.

— Сёма.

— Да.

— Когда узнал?

— Вчера, к вечеру. Не успел сказать.

— Сёма. Прости.

— Не за что.

— Я не знал, что у тебя мать — жива была.

— Жива была. Девяносто два года. Болела последний год. Сестра пишет — спокойно ушла, во сне.

— Это — хорошо.

— Это нормально, как говорил кто-то.

Я кивнул.

— Сёма. Будешь — что?

— Что — что?

— Хоронить — поздно. Что — будешь?

— Помолчать.

— Сейчас?

— Когда смогу. Сейчас — мы едем в корпус. Помолчу — после.

— Хорошо.

— Серёж.

— Да.

— Корова — пока жива. Сестра пишет — здоровая, отелилась прошлым летом, дочка тоже жива. Это сказала бы мать, если бы могла. Сестра — её слова передаёт.

— Это — хорошо.

— Это хорошо. Мать корову — растила.

— Я знаю.

Огурцов закурил.

— Серёж.

— Да.

— Я не плачу. Не думай, что я держусь. Я — не могу плакать. Не выходит.

— Сёма. Это — не значит, что не больно.

— Знаю. Просто — говорю.

— Знаю.

Мы стояли у машины. Шофёр — Игнатов, по-прежнему — сидел внутри,