Глава 1

Шёпот из глубины.

Записи, сделанные в период с ноября 1911 года по март 1912 года и дополненные позднейшими примечаниями автора.

Петербург, 14 октября 1919 года

Семь лет я молчал. Семь лет просыпался от одного и того же сна, в котором каменные ступени уходят вниз, в темноту, пахнущую чем-то сладковатым и гнилым, и в этой темноте что-то дышит. Не так, как дышит живое существо, нет. Скорее сама темнота расширяется и сжимается, будто огромная грудная клетка, внутри которой ты стоишь.

Я решился писать не ради славы и не ради науки. Я пишу, потому что боюсь умереть, не оставив свидетельства. Потому что те, кто придут после нас, могут найти то же самое. И потому что Серёжа Вершинин, мой друг, мой ассистент, заслуживает того, чтобы кто-нибудь знал, как он погиб. Хотя слово «погиб» здесь не вполне уместно. Я до сих пор не уверен, что то, что случилось с ним, можно назвать смертью. Но обо всём по порядку.

Запись первая.

Идея принадлежала профессору Дмитрию Алексеевичу Зворыкину, заведующему кафедрой геологии при Императорском Санкт-Петербургском университете. Человек громадного ума и столь же громадного упрямства, он вот уже третий год донимал Географическое общество проектом экспедиции к берегам Земли Виктории. Его интересовали вулканические породы, которые, по его теории, могли содержать минералы, неизвестные европейской науке. Зворыкин полагал, что изучение геологического строения антарктических гор позволит подтвердить его гипотезу о единстве южных континентов в далёком прошлом. Гипотезу, над которой в те годы посмеивались.

Я примкнул к экспедиции отчасти из научного любопытства, отчасти от тоски. После смерти матушки в 1910 году петербургская квартира на Литейном сделалась для меня невыносимой. Каждая комната хранила запах её духов, лавандовой воды, которую она выписывала из Грасса. Мне нужно оказаться как можно дальше от всего знакомого, и что может отстоять дальше от Литейного проспекта, нежели Антарктида?

Моя специальность, палеонтология беспозвоночных, давала мне формальное основание для участия. Зворыкин надеялся обнаружить в осадочных породах ископаемую фауну, и мои познания могли пригодиться.

Экспедиция финансировалась из средств Географического общества, частично из личного состояния самого Зворыкина, а также благодаря щедрому пожертвованию промышленника Саввы Игнатьевича Мамонова, троюродного племянника знаменитого мецената. Мамонов, человек экзальтированный и склонный к теософии, вложил значительную сумму с единственным условием, чтобы в составе экспедиции присутствовал его личный секретарь, некто Казимир Войцеховский, поляк. Зворыкин скрипнул зубами, но согласился. Деньги решают многое, даже в академических кругах.

Войцеховского я впервые увидел в кабинете Мамонова на Мойке, куда мы приехали со Зворыкиным для окончательного подписания финансовых бумаг. Он стоял у книжного шкафа, худой, высокий, с узким лицом и тёмными глазами, посаженными глубоко, словно вдавленными в череп. Когда Мамонов представил его как «незаменимого помощника в делах историко-географических», Войцеховский поклонился учтиво, но я заметил, как взгляд его скользнул по мне оценивающе и холодно.

— Казимир Станиславович имеет обширные познания в области древних культур, — сообщил Мамонов, потирая пухлые руки. — Он обнаружил в архивах Краковского университета любопытнейшие документы, касающиеся южного континента. Любопытнейшие!

— Какого рода документы? — спросил Зворыкин настороженно.

— Позвольте мне самому рассказать при случае, — ответил Войцеховский.

Голос у него оказался мягкий, с лёгким шелестящим акцентом, и в нём слышалась привычка к тому, чтобы его не перебивали.

— Пока скажу лишь, что речь идёт о записях арабского путешественника тринадцатого века Аль-Хазреда, которые попали в Краков вместе с трофеями крестовых походов и пролежали нетронутыми более пятисот лет.

Зворыкин фыркнул. Он терпеть не мог любое упоминание мистицизма в связи с наукой. Войцеховский посмотрел на него с той же снисходительностью, какую я потом не раз замечал в его взгляде, и больше ничего не добавил.

Позднее, уже на улице, Зворыкин ворчал, застёгивая шубу:

— Шарлатан. Типичный теософский шарлатан. Аль-Хазред, подумать только. Арабский путешественник тринадцатого века, который якобы знал об Антарктиде. Чушь и мракобесие.

— Так откажите Мамонову, — предложил я.

Профессор посмотрел на меня поверх очков.

— Тридцать тысяч рублей, Николай Андреевич. Тридцать тысяч. За эти деньги я готов терпеть на борту хоть самого дьявола.

Он усмехнулся, и я тоже усмехнулся, и мы пошли к извозчику, и ноябрьский ветер с Невы трепал полы наших шуб.

Всего нас собралось четырнадцать человек. Помимо меня, Зворыкина и Войцеховского, я назову тех, кого считаю необходимым упомянуть. Сергей Петрович Вершинин, мой ассистент, двадцати шести лет, выпускник университета, человек живого нрава и заразительного смеха. Штурман Фёдор Карлович Нейман, остзейский немец, молчаливый и точный, как хронометр. Судовой врач Аркадий Семёнович Лещинский, грузный, добродушный. Боцман Тихон Егорович Дымов, из поморов, знавший море так, как иной знает собственную ладонь. Матросов набирали опытных, ходивших в северные воды.

Корабль наш назывался «Заря Полудня». Это был паровой барк водоизмещением в восемьсот тонн, приобретённый у норвежской компании и переоснащённый в Кронштадте. Крепкое судно с усиленным корпусом для плавания во льдах.

Перед самым отплытием, когда суета погрузки достигла апогея, я столкнулся с Войцеховским в корабельной библиотеке, крохотной каморке на корме, где стояли два шкафа с навигационными справочниками и лоциями. Поляк сидел за откидным столиком и читал ту самую книгу в кожаном переплёте, которую я видел у него в руках на Мойке. Он не заметил моего присутствия или сделал вид, что не заметил, и я, повинуясь любопытству, которое впоследствии проклинал, заглянул ему через плечо.

Страницы были рукописные, покрытые убористым почерком, и текст шёл по-латыни. Я достаточно владел этим языком, чтобы разобрать отдельные слова и обрывки фраз. «Sub glacie australi», «templum antiquissimum», «descendere per gradus». Под южным льдом. Древнейший храм. Спуститься по ступеням. На полях виднелись рисунки, сделанные другой рукой, более грубой и торопливой. Я успел разглядеть контур спирали, вписанной в многоугольник, и нечто, отдалённо напоминающее план какого-то сооружения, прежде чем Войцеховский захлопнул книгу и поднял на меня глаза.

— Вы читаете по-латыни, граф? — спросил он без тени смущения.

— Достаточно, чтобы понять, что вы изучаете не путеводитель Бедекера, — ответил я.

Войцеховский провёл ладонью по переплёту. Жест почти ласковый, каким гладят кошку.

— Это копия. Список шестнадцатого века с арабского оригинала, переведённого на латынь монахом-францисканцем в Толедо. Оригинал,