Клим Ветров

Девятиэтажка — часть третья

Глава 1

Начало

Сергей сидел на Лене, и кобыла, против обыкновения, стояла смирно. То ли чувствовала важность момента, то ли просто устала, проделав под седлом долгий путь. Он рассеянно потрепал её по гриве и обвёл взглядом холм, на котором они выстроились.

Рядом, на вороных княжеских конях, замерли Владимир и Мстислав. Великий князь смотрел на городские ворота с тем же прищуром, который Сергей помнил по их первой встрече. Мстислав, напротив, улыбался открыто, почти по-мальчишески. Чуть поодаль, на гнедом жеребце, высился генерал Максимов. В парадном доспехе, с орлом на груди, выглядел он очень солидно, хотя чувствовалось что он устал, ибо верхом передвигаться не любил. За их спинами, насколько хватало глаз, стояли полки нового строя — ровные шеренги, ощетинившиеся пиками и стволами пищалей. На рейде, в утренней дымке, покачивались три десятка вымпелов.

Ворота Херсонеса медленно, со скрипом отворились. Из них вышла процессия — городские старшины, священники с иконами, военачальники без оружия. Впереди, с непокрытой головой, шёл стратиг фемы. В руках он нёс большой железный ключ на бархатной подушке. Он остановился перед Владимиром и, преклонив колено, протянул ключ. Великий князь принял его молча, с достоинством, и передал Максимову. Генерал взвесил ключ в руке, хмыкнул и сунул в седельную сумку.

Корсунь, которую в той, другой истории Владимир осаждал долгие месяцы, сдалась без единого выстрела, просто потому, что людям перекрыли воду. Знания, принесённые из двадцать первого века, сработали быстрее и чище любого тарана.

Сергей смотрел на стратига, и перед его глазами проплывали картины минувшего года. Год. Всего один год. А кажется — вечность.

Он вспомнил Тмутаракань. Дым, кровь, крики. Вадим, падающий внутрь каре с пробитой грудью. Степан Ильич, зажимающий стрелу в плече. Свой собственный, почти нечеловеческий рывок, когда он, оставшись без щита, ринулся вперёд, прощаясь с жизнью. И лицо Бородина, возникшее над ним, когда он очнулся.

Потом был долгий путь обратно. Качка, боль в простреленном плече, бред, в котором он то разговаривал с Анной, то спорил с покойным Вадимом. Дальше — Новороссийск. Белая коробка девятиэтажки на обрыве, такая родная, что у него, сурового мужика, прошедшего две войны, защипало в глазах. И Анна, выбежавшая навстречу.

Потом родная квартира, и сын. Сергей усмехнулся про себя. Анна всё же определилась, остановившись на Мирославе, и он согласился. В конце концов, имя и вправду хорошее.

Он скосил глаза влево, где на фланге стояли его витязи. Вернее, те, кто от них остался. Вадима не было — его тело сожгли на погребальном костре ещё в Тмутаракани, и Сергей сам стоял у огня, глядя, как пламя пожирает доспехи друга. Магомед больше не воевал, полностью переключившись на металлургию — там его знания были нужны куда больше, чем его дубина. Цой остался дома: в том бою он получил тяжёлое ранение и до сих пор передвигался на костылях. Артём, живой и невредимый, сидел на коне с каменным лицом. Рядом с ним — Нурлан, командовавший тремя сотнями перешедших на их сторону печенегов.

Потери были страшные. Из тех восьмидесяти пяти, что высадились с первого драккара на берег Тмутаракани, больше половины остались лежать в чужой земле. А от всего гарнизона — дружинников, ополченцев, княжеских гридей — к концу боя уцелела едва ли четверть. Тела свозили телегами, и погребальные костры не тухли целых два дня.

Он перевёл взгляд на море и вспомнил верфи. Три десятка вымпелов. Половина из них — новенькие, с иголочки, с латинскими парусами, медной обшивкой днищ и пушками. А когда понадобилось идти вверх по мелким рекам, где глубокосидящие драккары были бесполезны, Бородин придумал канонерки. Плоскодонные, широкие, неповоротливые — настоящие корыта, способные ползти по мелководью, где любой другой корабль сел бы на мель. На носу каждой стояла тяжёлая пушка, и экипаж из двух десятков человек помещался в низкой дощатой надстройке, прикрытой от стрел. Впервые их опробовали на Дону, когда передовой отряд ушёл в разведку к хазарским землям. Две канонерки, тащась против течения, попали в засаду: с берега ударили лучники, и степняки попытались взять их на абордаж. Но картечь порешала, и после этого хазары прозвали их «речными драконами». С тех пор канонерки ходили по Дону беспрепятственно, расчищая путь для будущего похода.

Трофейные дромоны, захваченные в Тмутаракани и позже, переоснастили: сняли тараны, усилили такелаж, поставили орудия. И теперь этот флот, выстроившийся на рейде, внушал уважение даже видавшим виды морякам оттуда, из прошлой жизни.

Сергей вспомнил вторую домну, заработавшую через три месяца после Тмутаракани. Её сложили из своего же кирпича, на своём же цементе, с огромными кожаными мехами, которые, обливаясь потом, день и ночь крутили трофейные степные лошадки. Печь гудела так, что её было слышно за версту, и выбрасывала в небо столб густого чёрного дыма. А потом геологическая партия, ушедшая на восток, нашла каменный уголь. Настоящий, жирный, дающий жар вдвое сильнее древесного. На Донбассе, у обнажения пластов, заложили первую штольню. Теперь уголь возили телегами до кораблей, а там по воде до дома. Плюс третья домна, которую строили уже с прицелом на новое топливо, обещала быть вдвое мощнее предыдущих. Аппетиты рождающегося государства были поистине громадны: пушки требовали чугуна, ядра — железа, а строительство — сотен пудов гвоздей и скоб.

С цементом так же было весьма неплохо. Цементные мельницы работали круглосуточно, перемалывая известняк и глину в тонкую серую пыль, и из их цемента строили форты, причалы, склады, бастионы. Набережная девятиэтажки теперь была залита в бетон — ровная серая полоса, уходящая в море, с вмурованными причальными кнехтами из усиленных металлом толстенных бревен. Сергей хорошо помнил, как год назад там был только песок да деревянный дебаркадер. Теперь же от уреза воды поднималась настоящая стена, способная выдержать хоть удар шторма, хоть вражеского тарана. Вдоль всего периметра, на месте прежнего деревянного частокола, торчали бетонные доты — приземистые, с узкими амбразурами, намертво вросшие в скалу. На крыше каждого дота стояла пушка, а внизу, в казематах, хранился запас ядер и картечи. Соединённые ходами сообщения, они выглядели так, будто были здесь всегда. Врагу, который сунулся бы к этим стенам, пришлось бы иметь дело не с деревянным тыном, а с настоящей крепостью, вросшей в скалу.

Пушки. Полторы сотни стволов. Пятьсот пищалей и мушкетов. Оружейные мастерские, разросшиеся до размеров небольшого завода,