Второй шанс для Лекаря. Том 3

Глава 1

Решение принято. Я поступлю так, как должен поступить. Как поступает лекарь.

Вытащу её с того света. Такова моя обязанность. И пусть говорят, что веду я себя не так, как должно дворянину. Сейчас важнее всего помочь человеку.

Потому и сделан такой выбор.

Ладони легли одна на другую, основанием на нижнюю треть грудины, и я начал качать.

Раз. Два. Три. Четыре.

Тело подавалось под руками туго, кровать пружинила, проклятая перина съедала половину усилия. Я рванул её за плечо, сдвинул на твёрдый край, ближе к доске, и продолжил. На пятом нажатии под ладонями коротко хрустнуло. Ребро. Так бывает, ничего критичного, идём дальше.

В моём веке медики часто спорили. Одни говорили, что при качественной сердечно-лёгочной реанимации рёбра должны ломаться всегда, другие же считали, что это глупость и такого происходить не должно.

Я был где-то посередине. В идеале, конечно, рёбра ломать не стоит, но в экстренной ситуации, да ещё и с ослабевшим организмом такое избежать трудно.

Болеет Елизавета уже давно, она ослабла, измучилась. Нет ничего удивительного в том, что рёбра её стали слабее, чем прежде. Хотя, признаться, это первый раз в моей жизни, когда под моими руками во время реанимации повредилась кость. Обычно мне этого удавалось избегать.

Но таковы условия, ничего не сделать. Главное — завести её сердце!

— Господи… — нянька осела на колени у изголовья со свечой в руках. — Барин, что ж это…

— Молись и свети, — велел я. — Свети мне, только так помочь можешь. Иначе никак.

— Да что вы творите! — старший из родни шагнул от дверей, и голоса его мягкого — как не бывало, он сорвался на крик. — Ирод! Оставьте её! Дайте душе отойти по-христиански, что вы её ломаете, изверг!

— Двадцать девять. Тридцать, — продолжал повторять я.

А потом прервался на два счёта, поймал шею пальцами. Пусто, пульса нет. Продолжаю дальше.

— Я вас спрашиваю, сударь! — прокричал тот же мужчина.

— А я вам не отвечаю, — сказал я в такт нажатиям. — Мне некогда. Я её спасаю, потому у меня нет времени на разговоры. Доверьтесь мне.

Молодой не сказал ничего. Он стоял в двух шагах, за плечом у старшего, и глядел на мои руки. Только на руки. Не на её лицо, не на няньку с её свечой. На руки, будто считал вместе со мной.

Раз. Два. Три.

Плечи у меня загорелись на второй сотне, пот пошёл по спине, рубашка прилипла. В моём веке в таких ситуациях мы часто менялись с коллегами. Если, конечно, рядом был кто-то из врачей или людей, обученных сердечно-лёгочной реанимации. Лучше всего, конечно, чередоваться и качать свежими руками.

А то было как-то раз, что человека я качал чуть ли не полчаса.

Здесь менять меня было некому. Я качал и говорил с ней про себя.

Ну же… Она ведь так долго терпела ртуть, да ещё и избегала гибели, когда кто-то из семьи пытался её убрать. Терпела вдовью долю.

Нужно ей потерпеть ещё немного. Одна минута — и я верну ей жизнь.

Проверка пульса… Пусто.

— Отче наш, иже еси… — бормотала нянька.

— Он её убивает, — сказал старший уже тише, с ужасом. — Викентий, гляди. Он же её убивает. Сделай что-нибудь.

— Гляжу, — ровно ответил молодой. Викентий, стало быть. Хоть одно имя в этом доме прозвучало, и то не для меня. До сего момента имена все старательно скрывали.

Но эта ситуация начала срывать маски.

Раз. Два. Три. Я поменял руки, не сбивая счёта. В глазах плыло от свечи.

И тут под ладонями толкнулось.

Слабо, вразнобой. Я замер, впился пальцами в шею. Ниточка. Живая, неровная ниточка, но она билась! Пульс появился. Грудь её дрогнула и поднялась, из горла вышел длинный хрип, и следом стон.

Она дышала.

Я разогнулся. Нянька смотрела на барыню, открыв рот, свеча в её руке ходила ходуном. Старший стоял с лицом белым, как его манжеты. И тишина в спальне сделалась такая, что слышно было, как трещит фитиль.

— Дышит… — выдохнула нянька и заплакала в голос. — Батюшки, дышит, живая…

— Лёд обратно к голове. Питья не давать. Никакого, ни капли, ни из чьих рук, — сказал я и сам услышал, как сел мой голос. — Это всех касается.

Ведь я уже догадался, что стряслось.

Не от малярии она чуть на тот свет не отошла. И уж точно не от сифилиса.

Стряслось что-то другое. И подозреваю, кто-то довёл её до этого состояния намеренно.

Старший опомнился первым. Имени его я, к слову, не знал до сих пор. Представляться лекарю здесь не сочли нужным, как не представляются лакею.

— Что… что это сейчас было, сударь? — он надвигался на меня, наливаясь краснотой. — Вы… при мне, при родне… руками… даму! Вы понимаете, что сделали? Да вас за такое… Завтра же весь город узнает, какое непотребство тут творил наёмный лекарь над беспомощной женщиной!

— Если желаете, пусть город узнает. Только правду скажите, — согласился я. Сил спорить горячо у меня попросту не осталось, и, наверное, поэтому вышло убедительно. — Расскажите заодно, чем непотребство кончилось. Она дышит.

— Она… это не… — он задохнулся. — Вы ей рёбра ломали!

— Ломал. Ребро срастётся за месяц. А вот смерть не срастается никогда, — я кивнул на постель. — А теперь послушайте меня, сударь, прежде чем посылать за секундантами. Оживление мнимоумерших есть дело, в России печатно наставленное и начальством одобренное. Про утопших читали? Про обмерших?

— А… — мой собеседник лишь заикнулся.

А я продолжил:

— Растирание, надавливание груди, вдувание дыхания, всё прописано чёрным по белому, наставления те продаются в лавках и висят при съезжих домах. Я исполнил наставление. Свидетелей моей правоты несколько, и все вы стоите сейчас рядом со мной. К ней вернулось дыхание и пульс. Извольте удостовериться сами, я настаиваю.

Я блефовал, но блефовал по-крупному, опираясь на здешние законы. В девятнадцатом веке «мнимоумершие» были главным кошмаром обывателей — люди до смерти боялись летаргического сна и погребения заживо. Чтобы успокоить общество, правительство ещё при Екатерине и Павле пачками печатало инструкции по оживлению утопленников и «обмерших».

Там действительно рекомендовали растирать кожу,