Марьяша Ришелье

Крысиный яд с лимоном: Волчья стая

Глава 1. Клубника в декабре, или Синдром Венди без Питера Пэна

Запах в служебной «девятке» был родным до тошноты — смесь дешевого кофе из автомата на заправке, табачного дыма, въевшегося в обивку сидений, и чего-то неуловимо химического, напоминающего о криминалистическом чемоданчике, который Серёга Воронов зачем-то держал у себя под ногами. Я сидела на пассажирском, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела, как серый декабрьский пейзаж Подмосковья сливается в одну грязную полосу. Снега не было, только слякоть и голые черные ветки деревьев, похожие на вены на руках давнего покойника.

Серёга вел машину одной рукой, второй он, как всегда, подкармливал меня. На моих коленях лежал раскрытый пластиковый контейнер с остатками клубники. В декабре, мать его. Он где-то раздобыл эту безвкусную, пахнущую пластиком ягоду и теперь с видом победителя поглядывал на меня, ожидая реакции. Шрам над его бровью, старый, от удара бутылкой в какой-то давней пьяной драке, слегка багровел на холоде. След перелома на носу делал его красивое, чуть грубоватое лицо живым, настоящим. Не то что эти вылизанные рожи из глянцевых журналов, на которые я таращилась в парикмахерской, пока меня стригли.

— Ешь давай, Тань, — буркнул он, не отрывая взгляда от дороги. — Витамины. Для мозгов. Чтобы ты мне тут не выгорела раньше времени. А то семь трупов за забором — это тебе не диссертация по шизофрении.

— Шизофрения тут вообще ни при чем, — автоматически поправила я, беря ягоду. — Шизофрения — это про бред и галлюцинации. А семь трупов — это про организацию и контроль.

— Ну да, про организацию, — хмыкнул Воронов и, бросив на меня быстрый взгляд, добавил с тем самым циничным прищуром, от которого у меня каждый раз что-то предательски сжималось в животе: — Или про очень-очень большую любовь к тишине на своем заднем дворе. Знаешь, как говорят: хорошие соседи — тихие соседи. Самые тихие соседи — это те, у кого во рту земля.

Я фыркнула, но без отвращения. За десять лет работы бок о бок с Серёгой Вороновым я привыкла к его черному юмору. Это была защитная реакция, броня. Я носила свою — профессиональную терминологию и холодный анализ, он — свою — цинизм и шутки на грани фола. Мы были идеальной парой. В работе. И ни шагу за ее пределы. Я была в него влюблена, кажется, с третьего года нашего знакомства. Он, как мне иногда казалось, смотрел на меня дольше, чем того требовали профессиональные приличия. Но мы оба были трусами. Самыми настоящими, патологическими трусами, способными часами препарировать психику маньяка, но не способными на простое: «Слушай, Тань, давай выпьем кофе не в этом долбаном отделе, а у меня дома».

— Расскажи мне еще раз про семейку, — попросила я, отгоняя ненужные сейчас мысли. Работа — это святое. Это единственное, что у меня получалось по-настоящему хорошо. Единственное, что придавало смысл моему существованию, которое со стороны, наверное, казалось таким же серым и унылым, как этот декабрьский пейзаж.

Воронов вздохнул, перестроился в правый ряд и начал, словно зачитывая сводку:

— Лев Полянский. Тридцать четыре года. Работает на удаленке, что-то с компьютерной безопасностью, высокооплачиваемое. Дом — полная чаша, два этажа, кирпич, участок соток двадцать, прямо к лесу прилегает. Забор — два метра, глухой. За забором, метрах в ста, в овраге — наш маленький филиал Хеллоуина. Семь женских тел. Проститутки. Все — задушены. Следов борьбы — ноль. Спермы — ноль. Насилия — ноль.

— Смерть от асфиксии?

— Угу. Аккуратной, мать ее, асфиксии. Будто не убивали, а усыпляли. Как котят. Время захоронения разное, самая старая, по предварительной оценке судмедэксперта, — около года. Самая свежая — около месяца. Прямо слоеный пирог из человеческой плоти.

Я отложила контейнер с клубникой. Вкус вдруг показался мне приторным, почти тошнотворным.

— Ребенок как нашел?

Воронов хмыкнул. Он всегда хмыкал, когда заходила речь о Саше Полянском.

— Вот тут самое интересное. Пацану шесть лет. По словам местных оперов, пока отца не было рядом, пацан вел себя как... как маленький детектив из сериала. Четко, спокойно, с расстановкой. Сказал, что играл в «палеонтологов», откапывал «кости динозавров». Разворошил листву и землю, а там — рука. Человеческая. Он ее откопал еще немного, понял, что это не динозавр, и сам, мать его, позвонил по сто двенадцать. Сам! Не родителям, не соседям, а сразу нам.

— В шесть лет? — я недоверчиво приподняла бровь. — Он хоть испугался?

— В том-то и дело, что нет. Когда мы приехали, он стоял над этой рукой с видом заправского криминалиста. И знаешь, что он мне выдал? — Воронов повернулся ко мне, пародируя детский, но при этом жутко серьезный голос: — «Дядя полицейский, вы обратите внимание, что тела не в мешках. Это значит, их не планировали прятать надолго. Или тот, кто их клал, хотел, чтобы они быстрее стали землей. Но самая верхняя — она свежее всех, поэтому ее рука торчит. Дождь помог. Это может быть важно для вашей хронологии».

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой в машине.

— Он так и сказал? «Хронологии»? В шесть лет?

— Слово в слово. Я чуть не поперхнулся своим кофе. А потом пришел отец.

— И что изменилось?

Воронов замолчал на мгновение, подбирая слова. Это на него было не похоже. Обычно у него всегда наготове была колкая метафора или грубая шутка.

— Представь себе волка, Тань. Матерого, красивого, хищного. Он подошел неслышно. Я даже не заметил, откуда он взялся. Просто возник за спиной сына. И пацан изменился моментально. Он перестал быть «маленьким детективом». Он превратился в... в волчонка. Он выпрямился, вздернул подбородок и начал докладывать отцу. Не боялся, нет. Он конкурировал за внимание. Как будто принес палку и гордился: «Смотри, папа, я нашел трупы, я все правильно сделал».

— А отец? Он что, отругал его?

— Нет. Он слушал. Очень внимательно. А потом положил руку ему на плечо и сказал: «Ты все сделал верно, Саша. Ты — мужчина». И в этот момент я понял, что если этот парень и маньяк, то он самый опасный тип из всех, что я видел. Потому что он не боится и не скрывается. Он наглый. Его наглость, Тань... это не просто черта характера. Это инструмент. Как у тебя твой блокнот, а у меня — мой пистолет. Он выводит тебя из равновесия, чтобы ты прокололся.

— А жена?

— А вот