Игорь Алмазов, Алексей Аржанов

Судовой лекарь. Начало пути

Глава 1

Моё сердце вот-вот остановится. Я слушаю его третьи сутки подряд, и с каждым днём оно нравится мне всё меньше.

Над койкой висит монитор, только мне его писк ни к чему. Я считаю сам, и любой перебой ловлю раньше аппаратуры. Выпало сокращение, затянулась пауза. Ритм у меня рыхлый, и я слишком хорошо знаю, чем такие ритмы заканчиваются.

Диагноз я поставил себе давно. Хроническая сердечная недостаточность, декомпенсация. Всё по классической схеме, хоть студентов на мне учи. Сердце дорабатывает из последних сил, в лёгких копится жидкость. Лежать я могу только с приподнятым изголовьем, стоит сползти ниже, и я начинаю тонуть.

И прогноз я дал себе сам. Трое суток. Ну, может, пять.

В общем, я умираю.

Причём умирать мне выпало в родных стенах. В этой областной больнице я отработал почти пятьдесят лет. Пришёл сразу после института, да так и остался. Реанимация мне знакома до последнего винта, почти всё оборудование здесь появилось моими стараниями, каждый монитор я выбивал у начальства с боем. Даже трещину на потолке помню, её обещали заделать раз десять. Вот она. Никуда не делась.

Жизнь я прожил не зря. Отработал хирургом, по специальности общая хирургия. Терапевт среди хирургов, как шутили мы с коллегами. Через меня проходили ожоги, гнойные раны, острый живот. Да всё, в общем-то, что можно привезти на каталке. В молодости я отъездил своё по полевым командировкам, резал в палатках и приспособленных подвалах, при генераторе. Потом долгие годы заведовал отделением и оперировал всё подряд, потому что везли к нам со всей области. Красивых плановых операций мне досталось мало. Зато ночных, грязных, безнадёжных я перебрал столько, что после них любая работа кажется отдыхом.

Семьи у меня не было. Работа не оставила на неё времени, и это я ей давно простил.

Не простил я другого.

Руки у меня отняли раньше жизни. Лет семь назад пальцы начали дрожать, сначала к исходу долгих операций, потом постоянно. Я перестал оперировать сам, никто меня даже не просил. Последние годы я прожил при профессии зрителем, консультировал, учил молодых, и держал бесполезные руки в карманах халата. Вот с этим я так до сих пор и не смог смириться.

Хотелось ещё оперировать, лечить людей.

К вечеру в реанимацию привезли деда лет восьмидесяти с одышкой. Я слышал его дыхание со своей койки. Дежурил молодой доктор, толковый парень, но крутился он один на всё отделение и копал не туда. Просмотрел кардиограмму, велел готовить сердечные препараты. А дед сидел, упершись ладонями в колени, и выжимал из себя воздух с длинным свистом на выдохе.

Этот звук я узнаю в любом состоянии. Бронхоспазм. Сердце тут дело десятое.

Я нашарил кнопку вызова и надавил.

— Доктора мне, — прохрипел я. — Живо.

Парень наклонился ко мне. На длинную лекцию воздуха мне бы не хватило, поэтому пришлось говорить коротко.

— Выдох его послушай. Свистит. Он воздух выжимает, а не качает. Бронхи. Спазм.

Тот кивнул и развернулся к деду. Вскоре велел подать маску с ингаляцией, и дед задышал.

— Спасибо, — сказал мне доктор. — Я бы к утру только понял. А вам бы о себе думать…

— Про меня нечего думать, — перебил его я. — Иди работай.

Он ушёл, а я снова уставился в трещину. Надо было всё-таки настоять, чтобы её заделали. Нехорошо, когда больные видят такое перед собой. Скажу сегодня… Нет. Завтра. Пока что поберегу силы.

Ночью меня накрыло. Отёк лёгких я почувствовал раньше мониторов, в груди заклокотало, каждый вдох пошёл с бульканьем. Прибежала сестра, за ней мой лечащий врач. Действовал он строго по протоколу, я сам его этому учил. Молодец, хорошо выучился, выйдет из парня толк. Вот только сегодня ему придётся впервые проиграть смерти, потому что помочь мне уже нельзя.

Он и не думал останавливаться. Правильно. Я бы тоже работал до последнего.

Напоследок я успел подумать о глупом. Столько я знаю, столько умею, тысячи вылеченных больных за плечами. А рук нет. Руки кончились раньше меня.

А ещё я успел подумать, что так и не сказал про трещину на потолке.

Темнота пришла мягко. Я её почти не заметил.

* * *

Сначала я почувствовал качку.

Меня качало вместе с узкой жёсткой койкой. Кругом поскрипывало дерево. Где-то наверху глухо пробил колокол, сдвоенными ударами.

Склянки, всплыло во мне откуда-то это слово. На кораблях так отбивают время. Считая удары колокола — каждые полчаса их становилось больше, пока вахта не сменилась восемью ударами.

Стоп. На каких ещё кораблях?

Голова разламывалась, и боль была незнакомая. Я знаю, как болит голова у сердечника, разлитым тяжёлым обручем. А у меня ныл затылок, отдельным очагом, и дёргал в такт пульсу.

Я потянулся рукой к затылку. Пальцы нащупали корку запёкшейся крови и шишку, от прикосновения боль стала ещё сильнее. Я повернул голову, и затылок прострелило до тошноты. Попробовал приподняться на локте, и меня замутило сильнее, пришлось лечь обратно.

Картина складывалась сама. Удар по затылку, тошнота, головокружение. Сотрясение мозга, возможно ушиб. Травма свежая, ей дня два от силы.

Я приоткрыл глаза. Надо мной висел низкий потолок в тёмных балках, сбоку горела свеча в подвешенном фонаре. Огонёк двоился, стоило повести взглядом. Двоение подтверждало мой диагноз лучше всякого снимка.

Интересно выходит. Я умирал от сердечной недостаточности, под мониторами в реанимации больницы. А очнулся с разбитой головой, на койке, которую качает, под удары корабельного колокола.

И дышится мне очень легко. Полной грудью, впервые за последний год.

Я вытащил из-под одеяла руку и поднёс к глазам.

Рука была чужая.

Молодая, худая рука с гладкой кожей. Ни вздутых вен, ни старческих пятен. Я согнул пальцы, разогнул, покрутил кистью. Слушались они легко и точно.

И она не дрожала.

Я смотрел на эту руку очень долго. Искал тремор, который отнял у меня профессию. Тремора не было. Кисть держалась в воздухе ровно.

У меня перехватило горло. С такими руками я оперировал бы ещё лет тридцать!

Дверь скрипнула, и я едва успел опустить руку.

— Батюшки!.. Очнулись! — ахнули сбоку. — Андрей Ильич, вы очнулись, ай слава богу!

У койки возник парень лет двадцати пяти, курносый, щербатый, в холщовой рубахе. Глядел он на меня во все глаза, точно я у него на виду воскрес.

— Лежите,