Глава 21. Явка с повинной

В понедельник, второго июня, в отделе сломался кондиционер.

Он сломался не сразу и не честно. Сначала он два дня гнал тёплый воздух, потом стал капать на пол, потом издал звук, который Шмелёв описал как «будто в него кто-то вошёл», и умер.

К четвергу в третьем отделе установилась температура плюс тридцать один.

— Я подсчитал, — сказал Шмелёв, сидя без кителя и обмахиваясь папкой с материалом. — У нас зимой не работали батареи, летом не работает кондиционер. Знаешь, что это значит?

— Что здание построено в семьдесят четвёртом.

— Это значит, что нас закаляют, — сказал Шмелёв. — Нас готовят. Не удивлюсь, если осенью отключат воду и скажут, что это учения.

Он взял со стола вентилятор, который принесла из дома Лида Ковач, и повернул его к себе.

— Костя.

— Что?

— Он один на кабинет.

— Он один на кабинет, и я в нём главный, потому что я его вчера чинил.

— Ты его вчера уронил.

— Я его вчера уронил и починил, — сказал Шмелёв с достоинством. — Это называется полный цикл.

В дверь постучали.

— Михаил Сергеевич, — сказал дежурный, заглядывая. — Тут к вам.

— По какому вопросу?

Дежурный помялся.

— Гражданин с повинной, — сказал он. — Только вы это... вы сами послушайте. Я записывать не стал.

Ему было около шестидесяти. Невысокий, сухощавый, в чистой рубашке с длинным рукавом, застёгнутой на все пуговицы, несмотря на жару. Седые волосы аккуратно причёсаны на пробор. В руках — матерчатая сумка, из тех, с какими ходят на рынок.

Он сел на предложенный стул, поставил сумку на колени и сказал:

— Литвин Гордей Никитич, шестидесяти лет. Работаю дворником в жилищной конторе на Полевой. Я пришёл заявить, что я убийца.

Астахов подвинул к себе бланк.

— Расскажите.

— Мне легче написать.

— Пишите.

Литвин достал из сумки школьную тетрадь, вырвал двойной лист, поправил его на столе и стал писать — медленно, аккуратно, буквами почти печатными.

Писал он минут семь.

Потом развернул лист и подвинул через стол.

Астахов прочитал.

«Заявление.

Я, Литвин Гордей Никитич, заявляю, что от моих действий умрут три человека.

Кожемяко Раиса Павловна, 74 года, Полевая 22, кв. 4.Дремов Анатолий Иванович, 81 год, Полевая 18, кв. 31.Балашов Ефим Ефимович, 68 лет, Кедрина 9, кв. 12.

Прошу принять меры. Прошу задержать меня сегодня.

Литвин Г. Н.»

Астахов прочитал дважды и поднял голову.

— Гордей Никитич. Тут написано «умрут».

— Написано, — сказал Литвин.

— В будущем времени.

— Да.

— То есть эти люди живы.

— Пока живы, — сказал Литвин. — Раиса Павловна умрёт скоро. Анатолий Иванович — попозже. Ефим Ефимович — последний.

Шмелёв, сидевший у окна с вентилятором, медленно опустил папку.

— Гордей Никитич, — сказал Астахов ровно. — Вы понимаете, где вы находитесь?

— В третьем отделе управления уголовного розыска, — сказал Литвин. — Второй этаж, левое крыло. Я тут был в марте, приносил заявление, что у нас во дворе машины на газоне ставят.

— И вы пришли заявить о трёх убийствах, которых ещё не было.

— Я пришёл заявить о трёх смертях, которые будут, — поправил Литвин. — И о том, что я к ним причастен, потому что я их знаю.

— Как вы собираетесь это сделать?

— Никак, — сказал Литвин. — Я ничего не собираюсь делать. Я вообще ничего не делаю, товарищ майор, я двор мету. Но они умрут, и раз я знаю — значит, я в этом участвую. Я так считаю, и я так уже сорок лет считаю, и мне на это никто ни разу не ответил.

Он сложил руки на сумке.

— Задержите меня, — сказал он. — Хотя бы на трое суток. Я лягу на нары и буду лежать, и вы посмотрите, умрут они или нет.

Проверка заняла сорок минут.

Кожемяко Раиса Павловна, семидесяти четырёх лет, Полевая, 22, квартира 4 — жива. Участковый Радченко съездил лично, поднялся, позвонил, поговорил через дверь.

Дремов Анатолий Иванович, восьмидесяти одного года, Полевая, 18 — жив, гуляет во дворе с внуком.

Балашов Ефим Ефимович, шестидесяти восьми лет, Кедрина, 9 — жив, находится в офисе на улице Стеклова, где ему принадлежит компания «Автоблеск», сеть из семи моек.

— Все трое живы, — доложил Радченко, вернувшись, и вытер лоб. — Михаил Сергеевич, а он вообще как?

— Спокоен.

— Он мне на лестнице сказал, чтоб я лифтом не пользовался, — сказал участковый. — Я говорю: почему? Он говорит: да просто, тросы старые.

Шмелёв фыркнул.

— Ну хоть за тросы спасибо.

— Ага, — сказал Радченко. — Я по лестнице пошёл. Восьмой этаж.

Астахов вернулся в кабинет.

Литвин сидел в той же позе, положив руки на сумку, и смотрел в стену.

— Гордей Никитич, все трое живы.

— Я знаю.

— Вы состоите на учёте у врача?

— Нет.

— Вы обращались когда-нибудь?

— Обращался, — сказал Литвин без всякой обиды. — В восемьдесят шестом году, сам пришёл. Меня посмотрели три врача и отпустили. Сказали: здоров, идите работайте. С тех пор я не хожу, потому что смысла нет.

— И часто вы приходите в полицию с такими заявлениями?

— Четвёртый раз, — сказал Литвин. — В девяносто первом, в две тысячи седьмом, в шестнадцатом и вот сейчас.

— И что вам отвечали?

— В девяносто первом побили, — сказал он спокойно. — В две тысячи седьмом отвезли в больницу и через неделю выпустили. В шестнадцатом выслушали и сказали идти домой. Вежливо, я не жалуюсь.

Астахов положил заявление в папку.

— Гордей Никитич, я вас не задержу. Не за что. Заявление я зарегистрирую.

— Зарегистрируйте, — сказал Литвин и встал. — Мне это и нужно. Мне нужно, чтоб было записано число.

Он взял сумку.

— Товарищ майор. Раиса Павловна умрёт, я думаю, в пятницу или в субботу. — Он подумал. — Скорее в субботу. Вы съездите к ней, ладно? Не ради меня. У неё сын в Волоцке, ему сообщить некому будет.

Двор на Полевой опрашивали в понедельник, и опрос этот Шмелёв потом называл лучшим днём за лето.

— Гордей? — сказала первая же женщина