![Если бы мы были злодеями - М. Л. Рио](https://pbnuasecond.storageourfiles.com/s18/133111/img/133111.jpg)
Краткое описание книги
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
* * *
![Если бы мы были злодеями Если бы мы были злодеями](https://pbnuasecond.storageourfiles.com/s18/133111/img/i_002.jpg)
![Если бы мы были злодеями Если бы мы были злодеями](https://pbnuasecond.storageourfiles.com/s18/133111/img/i_003.jpg)
Я сижу, прикованный наручниками к столу, и думаю:
«Мне права не дано
Разоблачать перед тобою тайны
Тюрьмы моей; но если б мог я только
Поведать их – я растерзал бы дух твой!..
От ужаса твоя застыла б кровь!..
На голове, как иглы дикобраза
Твои б поднялись волосы, глаза же,
Сверкнув как звезды, вышли б из орбит!»[1]
Охранник стоит у двери, наблюдая за мной, как будто ожидает чего-то.
Входит Джозеф Колборн. Он начал седеть, ему почти пятьдесят, хотя я по-прежнему воспринимаю его как мужчину, которому за сорок. Удивительно каждые две недели наблюдать, как он постарел. И он стареет по чуть-чуть таким вот образом в течение десяти лет. Он садится напротив меня, скрещивает руки на груди и говорит:
– Оливер.
– Джо.
– Что ж, слушание по условно-досрочному прошло в твою пользу. Поздравляю.
– Я бы сказал «спасибо», если бы верил, что ты это всерьез.
Он отвечает натянутой тонкогубой улыбкой.
– Кстати, я не считаю, что ты должен здесь находиться.
– Но это вовсе не означает, что ты считаешь меня невиновным.
– Верно. – Он вздыхает и устало, как будто я утомляю его, смотрит на свои часы – те же самые, что он носил, когда мы познакомились.
– А зачем ты тут? – спрашиваю я. – Ужель по той же дежурной причине?
Его брови превращаются в ровную черную линию.
– Надо, мать его, говорить «неужели».
– Можно забрать парня из театра… или что-то вроде того, но…
Он фыркает – удивленно и одновременно раздраженно.
– Да, я полагаю.
– Ну? – спрашиваю я.
– Что ну?
– «Глядишь ты так печально! Если ты
Пришла с дурною вестью – все же мне
Скажи ее с улыбкой!»[2] – отвечаю я.
И, решившись наконец заслужить его раздражение, добавляю:
– Зачем ты тут? Ты должен был понять, что я ничего тебе не расскажу.
– Вообще-то, – возражает он, – по-моему, сейчас мне удастся заставить тебя передумать.
Я выпрямляюсь на стуле.
– Выкладывай.
– Я ухожу со службы. Продался, принял приглашение поработать в частной охране. Нужно думать об образовании детей.
Какое-то мгновение я просто молча пялюсь на него. Мне всегда казалось, что Колборна скорее убьют как старого свирепого пса, чем что он покинет кабинет шефа полиции.
– Интересно, – говорю я. – И как это должно меня убедить?
– Все, что ты скажешь мне после того, как выйдешь, будет сохранено в тайне.
– Тогда зачем беспокоиться?
Он снова вздыхает, на сей раз тяжело, и морщины на его лице становятся глубже.
– Оливер, меня больше не волнует твое наказание… Кто-то справедливо отбыл срок, а нам в нашей работе редко выпадает удача удовлетвориться хотя бы этим. Но я не хочу уйти на покой и последующие годы своей жизни провести, гадая, что в действительности случилось десять лет тому назад.
Сперва я помалкиваю. Мне нравится сама идея, но я ей не доверяю. Я оглядываюсь на серо-коричневые шлакоблоки, на крошечные черные видеокамеры, глядящие из каждого угла, на охранника с выпяченной нижней челюстью. Я закрываю глаза, глубоко вздыхаю и представляю себе свежесть весеннего Иллинойса. Каково это – выйти на улицу после того, как треть жизни ты задыхался в затхлой тюремной камере?
На выдохе я открываю глаза и обнаруживаю, что Колборн внимательно наблюдает за мной.
– Я не знаю, Джо, – говорю я. – Я выберусь отсюда… так или иначе. И я не хочу возвращаться. Думаю, лучше не будить спящую собаку.
Он жует нижнюю губу, пальцы беспокойно барабанят по столу.
Я хмурюсь в ответ.
– Почему для тебя это так важно?
Пальцы замирают.
– Скажи мне кое-что, Оливер, – спрашивает он, – ты когда-нибудь лежишь на койке в своей камере и таращишься в потолок? Наверное, в такие моменты ты спрашиваешь себя, как ты попал сюда, и не можешь уснуть, потому что все время прокручиваешь в голове тот самый день?
– По ночам такое происходит со мной постоянно, – соглашаюсь я без иронии. – Но есть разница, Джо. Для тебя это был просто-напросто один день, а затем жизнь снова потекла как обычно. Но для нас это был один особенный день, а потом на нас навалились все остальные дни, которые последовали за ним. – Я наклоняюсь вперед, опираясь на локти, и мое лицо оказывается в нескольких дюймах от его: теперь он слышит каждое мое слово, даже когда я говорю тише. – Пожалуй, твое неведение пожирает тебя заживо. Ты не знаешь – кто, не знаешь – как, не знаешь – почему. Но ведь ты и не знал его. Не чувствовал, как он притаился в комнате… как он преследует тебя, стоит над кроватью, пока ты спишь, повторяя: «Залягу в грудь тебе свинцом тяжелым поутру я!»[3]
Он щурится, но я замечаю, что в его глазах появляется какое-то странное отвращение, как будто в мгновение ока я стал невыразимо уродлив и ужасен.
– А ты хранил чужие секреты, – говорит он. – Нормального человека это сведет с ума. Зачем ты поступал таким образом?
– Потому что хотел.
– И до сих пор хочешь?
У меня пересыхает во рту. Я облизываю губы и откидываюсь назад, отводя взгляд. Охранник бесстрастно наблюдает за нами, словно мы двое общаемся на чужом для него языке и наш разговор далек и незначителен.
Я думаю о них. Об остальных. О нас. Мы совершали дурные поступки, но они тоже были необходимы… или же так нам просто казалось. Как и в любой другой трагедии, роковой финал был неизбежен. Смогу ли я хоть что-то объяснить Колборну: и незначительные повороты, и предначертанный исход? Я изучаю его бесстрастное открытое лицо, серые глаза, окаймленные птичьими лапками морщин, но, как всегда, ясные и яркие. Сердцу становится тесно в груди. Тайны тяжелы, как свинец, и, глядя на Колборна, я понимаю, что устал нести больше, чем мне причитается, в одиночку.