— Не ведись, 22-й. Выманят.

— Понял.

А времени любоваться нет, ведь земля всё ближе. Изо всех сил я потянул ручку управления на себя и резко дал левую педаль. Тело вжало в кресло, как и всегда, что аж в глазах чуть стемнело. Под фюзеляжем пронеслись башни нескольких танков. У одного и вовсе чуть антенну не сшиб.

Внезапно раздался треск, словно гигантский молот ударил по деревянному корпусу. Тут же самолёт, как будто кто-то мощно толкнул.

Вздрогнул весь фюзеляж. Ручка управления резко дёрнулась, но я удержал её, чтобы не уйти ещё ниже. В кабину затянуло запах пороха.

Рядом прошла одна очередь из зенитки. Следом вторая. Самолёт вышел из пике с глубоким скольжением на крыло.

— На земле проснулись. Бьют справа от дороги! — громко произнёс я в эфир, выводя самолёт в горизонтальный полёт.

— Понял! Атакую! — произнёс в эфир Коровин.

Так карусель и закрутилась. Радиообмен в наушниках не смолкал ни на секунду. Сквозь сплошные крики, треск и разрывы зенитных снарядов постоянно кто-то пикировал, кто-то атаковал, а кто-то выходил из атаки.

— Ударная, 22-й наполовину… пустой. Сколько ещё? — произнёс в эфир Рустамов.

Я оценил, что тыловую часть колонны мы остановили и повредили несколько танков. А тыловая часть разбита солидно.

— Заканчиваем, — произнёс я, выводя самолёт из очередного пикирования.

— Ещё один заход, — услышал я голос Гаврилова.

Как раз сейчас его пара с Ваней Николаевым начала заходить на цель. В этот момент под брюхом ЛаГГа Александра Витальевича внезапно вспух комок разрыва зенитного снаряда. Самолёт словно споткнулся в воздухе о невидимую стену. Веером брызнули куски обшивки, похожие на белёсое облако.

Но через секунду Гаврилов выровнял самолёт. И… вновь пошёл на цель.

— Жить буду. Ещё раз, — произнёс Гаврилов, но очередной заход уже был лишним.

— 02-й, Учёному, выходи из атаки, — сказал в эфир Николаев.

— 02-й. Тяни домой, — произнёс я, но Гаврилов уже разворачивался.

Он нам так и весь строй сломает.

— Дай я ещё заход сделаю. Уже почти на боевом курсе!

— Отставить заход! — не выдержал Коровин.

— 02-й, сгоришь к чертям, у тебя из плоскости куски вылетели.

Через секунду Гаврилов самолёт вновь отвернул и пошёл на «бреющем» в сторону Льгова.

— 22-й, мы закончили. Уходим, прикрывайте, — сказал я в эфир.

— Да… видим. Не растягивайтесь! — ответил Рустамов.

Возврат на наше поле в районе Льгова превратился в трудное испытание для Гаврилова. У него были фактически те же повреждения, что и у Артемьева. Только тянуть до аэродрома было ему ближе.

С трудом, но он смог сесть в трёх километрах от нашего временного места дислокации и выбраться из самолёта. Так что потеряли мы ещё один самолёт. Уже после посадки, я бы хотел высказать Гаврилову за его самодеятельность и переговоры в эфире. Но это сделал без меня Коровин, когда Александр Витальевич добрался до нашего аэродрома спустя час.

Пока два майора общались «совсем не на пониженных тонах», я ждал дальнейших указаний на стоянке. Как раз получилось с лётчиками обсудить и крайние вылеты.

Под деревьями мы сели на деревянные ящики и проговаривали, что в бою пошло не так, какие ошибки и как исправлять.

Специально для этого разбора полётов Петя Кожин нам принёс кипяток. Старший лейтенант Николаев, чьи вещи всё же спасли и привезли с аэродрома во Льгове, предложил заварить привезённый им из Москвы чай.

— Вот такой вот он, чай грузинский, — отпил из кружки Ваня, показывая на упаковку чая.

Это была кубическая пачка из плотной бумаги. Внутри заварка была завёрнута в пергамент. На лицевой стороне крупным шрифтом написано «Грузинский чай», «Наркомпищепром СССР» и логотип «Главчай».

— Вай ме! Как домой съездил! — воскликнул Шамиль, тоже отпив из кружки.

— Кстати, Шама, а ты же аварец, так ведь? — спросил я.

— Да, командир. Самый настоящий.

— Ну тогда, откуда у тебя эта привычка с фразой «Вай ме». У вас ведь говорят «Вай ле», правильно?

Шама развёл руками и улыбнулся.

— Ле, саграй, товарищ командир! Я в Кварели рос. А потом в Тбилиси учился, в авиационной школе. А там только так и говорили. Мне даже инструктор всегда так и повторял: «Вай ме, Шамиль, я тебе больше У-2 не доверю». Ну а Родина доверила ЛаГГ.

Пока шло чаепитие, начали и пеший по лётному проводить.

Рустамов крутился перед нами вместе с Шамой, чтобы показать, как Мусаеву надо будет отсекать мессеры от Илов или любой другой группы, которую мы прикрываем. Когда он закончил, я подытожил сказанное.

— Итак, когда мы летим на прикрытие, вы не лезете в свалку. Вы охрана, а не свободные охотники. Ваша зона ответственности — небо над группой, а не весь наш фронт.

Следом разобрали и случай с Пупкиным и Булкиным.

— Вася, когда я перед вылетом сказал «пасите солнце», я не имел в виду, что тебе нужно загорать там.

— Товарищ командир, я же запас высоты брал. Для кинетической энергии, как вы учили.

— Всё равно высоко. Ещё и оторвался от меня, — сказал Булкин.

— Вася, Васей, а ты, Слава, куда смотрел? Ты же ведущий в паре, — поправил я Булкина.

— Согласен.

— Вот, так что теперь прошу и вас с Пупкиным на разбор боя. В центр, — показал я перед собой на то место, где только что крутились Шама и Рустамов.

В этот момент меня позвали в штабную палатку, чтобы довести дальнейшую задачу. Войдя внутрь, я понял, что обстановка совсем печальная.

Коровин держал трубку полевого телефона рядом с ухом, но не разговаривал. Гаврилов же сидел рядом со столом, рассматривая свои ладони.

— Как поговорили? — спросил я, присев рядом с Александром Витальевичем.

— Объёмно. Командир высказал, всё что думает.

— Виталич, извини меня, но ты неправ. Куда ты полез? Жить надоело?

Гаврилов опустил голову, а потом посмотрел на меня печальным взглядом.

— Может и надоело. Никому не пожелаю такого, что было у меня. Кроме… ублюдков Вермахта, — проговорил сквозь зубы майор.

Коровин бросил трубку и подошёл к окошку палатки.

— Нет связи. Ни до кого не дозвонился.

— Василий Иванович, такое сейчас будет везде. Немцы прут, — сказал я.

— Прут. И мы прём, только в другую сторону. Хоть бы уже определились, где окопаемся. А то мы так и до Тулы доберёмся,