на ее соске становится жестче. Я слышу тонкий всхлип, глухие «да», прежде чем оба обмякаем.

Проходит чуть больше минуты, прежде чем я отстраняюсь, чтобы увидеть, как Анна смотрит на меня широко раскрытыми глазами. На ее лице крупно написано:

Что мы только что сделали?

— и знаю, что то же самое написано и на моем.

Я никогда такого не совершал... оно просто... само... вышло... и она была здесь... и я... черт подери.

Это правда случилось?

Я опускаю взгляд и, разумеется, на джинсах расплывается влажное пятно.

Черт.

— Второй... — горло пересыхает.

Она натягивает атласную ткань обратно на грудь и отходит в сторону.

— М-мне надо идти.

Анна исчезает прежде, чем я успеваю вымолвить хоть слово. Что это вообще было?

6

Анна

Воскресенье, 8 декабря

— Только попробуй меня подвести, — я хлопаю ладонью по ручному миксеру, держащемуся буквально на соплях. Единственная насадка, что у меня осталась, застревает в горе сухих ингредиентов, после чего прибор и вовсе перестает работать. — Pinche, pu

... — он издает мягкое жужжание, затем дергается, будто приходя в себя, и начинает вращаться так, словно от этого зависит целая жизнь.

Я тяжело выдыхаю, сдувая челку со лба. Она тут же падает обратно, заставляя кожу зудеть. Я снова на нее дую, надеясь, что та хотя бы раз изменит траекторию, но, как и предыдущие семь попыток, оседает ровно туда же.

Напоминание самой себе: прятать ножницы перед тем, как пить.

Откинув челку запястьем, я перевожу взгляд на телевизор, где идет «Великое Британское Пекарское Шоу: Праздники», а после позволяю глазам свободно скользить по маленькой квартире.

Ее впору назвать картонной коробкой — столько тут места. Стыдно даже признавать, сколько мы платим за жалкие семьсот пятьдесят квадратных футов. И вид... ну, в лучшем случае посредственный.

Из позитивного: крысы дружелюбные, а соседи более-менее приятные. Для Нью-Йорка, если подумать, грех жаловаться. Я всегда мечтала жить в большом городе. Приехала из Нигде, Северная Каролина, так что, если хотите знать, я живу как раз той жизнью, которую себе представляла.

— Te juro,

— Дженни едва не срывает дверь с петель, бурча и бормоча под нос целую цепочку испанских ругательств. — Если они не починят долбаный лифт, клянусь, я не стану платить аренду. Черт бы побрал Джерри, — это наш арендодатель. — К черту лифт, — он ломается каждые три месяца. — К черту Рождество, — она так не думает. — К черту богатых, — а вот так определенно думает. — К черту всех, — не всех. — И еще раз к черту лифт. И к черту меня за то, что согласилась жить на восьмом этаже, — мы были двумя отчаявшимися и бедными студентками, пытавшимися найти приличную квартиру рядом с университетом и работами. Схватились за первое, что подходило по параметрам, не осознавая, что все не так радужно, как показалось вначале.

Ее ярость не должна забавлять и тем более как-то снижать собственный стресс, но именно это и происходит.

Дженни хлопает дверью, сбрасывает ботинки и шумно втягивает воздух. Ее разъяренные светло-карие глаза встречаются с моими, а потом скользят по выпечке, раскиданной по кухне и гостиной.

Я мгновенно касаюсь носа и выкрикиваю:

— Чур не я!

Миллисекунду спустя она обращает на меня внимание, бурча:

— Черт, Анна, нет. У меня была дерьмовая смена, я не хочу...

Я многозначительно на нее смотрю.

— Ты знаешь правила. Сама же их и придумала.

Мы знакомы всего три года, но за это время успели научиться безошибочно считывать настроение друг друга. Малейшее изменение в мимике или одно слово, и мы уже понимаем, что что-то не так. Хотя сейчас это и без того очевидно: испечено столько, что можно накормить дом, а Дженни ругается по-испански — значит, все серьезно.

— Подожди, прежде чем начнешь, — я выключаю миксер и убираю его, пока Дженни снимает пуховик и остальные слои одежды, которыми защищалась от холода. Я беру стакан и наливаю ей любимый напиток. — Я приготовила тебе «Кокито».

Ее нижняя губа трогательно выпячивается, плечи и все тело мгновенно смягчаются, а напряжение тает, словно и не бывало.

— Ты уникальная. Люблю тебя. Забудь, о чем я только что подумала.

Ухмыляюсь, когда Дженни берет стакан у меня из рук и вдыхает аромат. Она выдыхает, и, сделав глоток, поднимает брови, а после делает еще один.

— Решила, что тебе понадобится побольше алкоголя, — обоих видов рома я не жалела. И не только потому, что знала: пуэрто-риканской подруге это необходимо, но и потому, что сама нуждаюсь в алкоголе не меньше. — А, и еще приготовила «Флан».

— Жаль, что мне нравятся мужчины, потому что без раздумий запала бы на тебя.

— Я знаю... — я хватаю стакан и осушаю оставшуюся половину белой жидкости одним махом.

— Господи, все настолько плохо? — она смотрит на меня недоверчиво, пока наливаю еще порцию «Кокито».

Я никогда не пробовала и не готовила его до встречи с Дженни. Обычно на праздники в моей мексиканской семье мы делали чампуррадо, понче, атоле или шоколад. Так что попробовать «Кокито» было равнозначно тому, чтобы открыть сундук, набитый золотом.

— Подожди, это как-то связано с Сайласом?

Я отворачиваюсь, пряча румяное лицо. Уверена, щеки уже порозовели, а со мной такое случается нечасто. Обычно я отлично скрываю эмоции, но после случившегося в «Солт» два дня назад складывается ощущение, будто меня посадили рядом с раскаленной печью.

— Ну... — я делаю глоток, но холодный напиток совершенно не охлаждает то, что творится внутри.

— Подожди! — слышу, как она куда-то несется, тяжело топая и перетряхивая вещи. — Ничего не рассказывай. Я иду в душ! Заканчивай начатое, а потом будем пить и развешивать оставшиеся украшения! — Дженни захлопывает дверь нашей общей ванной прежде, чем я успеваю ответить.

Она управляется с душем в рекордно короткое время. Хотя мыла голову вчера, так что этот этап могла и пропустить.

Дженни рассказывает все, что сегодня пришлось пережить. Я и