будет цепляться к каждой микроскопической детали. А если не выиграем, начнет гонять по льду, пока не вырвет.

Да, это слишком, чтобы рассказывать человеку, которого почти не знаю. Человеку, которому в целом-то плевать. Да я вообще этого никогда никому не рассказывал, даже сестре, Тее. Но как бы ни ненавидел его методы, без них не оказался бы на том же уровне, где нахожусь сейчас.

— Знаешь, это вредно для здоровья.

— Ты беспокоишься о моем здоровье? — я прячу озябшие руки в карманы.

Она смотрит на меня пустым взглядом.

— Нет. Мне все равно. Просто констатирую факт. Похоже, это тебе стоило бы начать беспокоиться.

— Но тогда закончились бы методы успокоения, — я прислоняюсь к стеклу, скрещивая лодыжки.

— Есть много способов справляться с нервами, не включающих выкуривание сигарет.

— Например? — я приподнимаю бровь. — Что бы ты предложила? Как справляешься с нервами?

Есть ли у нее вообще причины для переживаний? Анна кажется человеком, до мозга костей уверенным в будущем, тем, кто не сломается под давлением.

Она сжимает губы, отводит взгляд — и сначала я предполагаю, что Анна задумалась, но следом понимаю: просто пытается не улыбнуться.

Она выдыхает, но я слышу крошечный смешок.

— Я... пеку. Да. Вот так. Я пеку.

Звучит как только что выдуманная история.

— Печешь в смысле еду или в смысле «накуриваюсь»?

Анна фыркает, но коротко улыбается, и я, черт подери, горжусь тем, что стал тому

причиной.

— Я не курю траву. По крайней мере, не сейчас, но это не относится к делу и тому, что имела в виду. Я говорила про еду.

— Правда? Или есть еще способы? Потому что кажется, ты что-то от меня утаиваешь, и это грубо.

— Грубо? Что тут грубого?

— Ты стоишь и осуждаешь меня за сигарету, которая никому не вредит...

— Кроме тебя самого, — она бросает на меня прямой, тяжелый взгляд.

— Которая никому не вредит, — повторяю я, игнорируя упрек. — Потом говоришь, что есть множество способов успокоить нервы, но так и не называешь ничего конкретного, а ответ звучит как надуманная фигня. Уверен, ты умеешь печь, но сильно сомневаюсь, что именно это делаешь, когда нервничаешь. Или я ошибаюсь?

Она закатывает глаза, не раздраженно, а так, будто ее поймали на лжи.

— Я действительно пеку, когда нервничаю, но еще... Мы уже прошли отметку в две минуты, — Анна резко меняет тему. — И здесь ужасно холодно, так что, если ты не против, я пойду обратно, потому что...

— Я прибрал за собой. Честно, все уже не так плохо, как было, — я замолкаю и делаю вдох, снова чувствуя, как трудно дышать и как хочется достать еще одну сигарету. — Мне жаль, что в прошлые разы оставлял такой срач, но обещаю, теперь буду следить за порядком.

Ее брови приподнимаются, и Анна выпрямляется.

— Не переживай. Мне за это платят, — она замолкает, будто что-то обдумывая. — Спасибо, что не дал меня уволить.

Напряжение в теле рассеивается.

— Я же говорил, что этого не случится, но, если честно, именно поэтому и хотел с тобой поговорить. Мне искренне жаль за тот случай трехлетней давности. Я не имел отношения ни к оценкам, ни к...

— Давай просто забудем о случившемся и больше не станем к этому возвращаться. Поздно что-то менять. Не стоило поднимать эту тему. И прости за все «пошел ты» — хотя, ладно, некоторые пришлись к месту, — веселый оттенок в ее голосе делает мою улыбку шире.

— К пятнице тоже не будем возвращаться?

От этих слов Анна отступает на пару шагов, и легкость между нами исчезает.

— Да. Не знаю, что на меня нашло. Я была пьяна и...

— Не говори так, — я отталкиваюсь от стекла. — Не списывай все на алкоголь. Ты же знаешь, что дело было не в нем.

Она расправляет плечи.

— Ладно, хорошо, не в нем, но прошлого уже не изменить, и я двигаюсь дальше.

Не уверен, что разделяю ее решение, и понимаю, что сама Анна дальше не двигается, но дрожит, и теперь чувствую себя еще большим придурком за то, что выволок ее на улицу. Черт, почему котелок совсем не варит?

— Ты закончил? — спрашивает она.

— Между нами все нормально? — спрашиваю я.

— Между нами ничего нет. Я работаю на тебя. Пятницы не должно было случиться, — в ее голосе звучит такая жесткость, что я невольно морщусь.

— Ты не работаешь на меня. Мои родители наняли компанию, в которой ты работаешь.

— Какая разница? Я все равно здесь и убираю твой дом, — она улыбается, но до глаз эта улыбка не доходит. — Ладно, удачи тебе, и давай постараемся больше никогда друг с другом не пересекаться.

Удар по яйцам был бы куда приятнее, чем услышать это.

Анна собирается обойти меня, но я вытягиваю руку, преграждая путь. Я ведь, если уж на то пошло, тот еще упертый баран.

— Так что там успокаивает нервы?

Анна слегка поднимает голову, глядя на меня из-под ресниц. Я замечаю прозрачные линзы на ее глазах и то, как на долю секунды расширяются зрачки.

Грудь поднимается, горло сжимается, а губы растягиваются в почти хищной улыбке. Мне не мерещится?

— Пальцы, — она ныряет под мою руку и заходит обратно в дом, оставляя гадать, что же имела в виду.

Секунду спустя до меня наконец доходит.

Ох.

— Я тут подумал... — начинает Марк, перекладывая клюшку из руки в руку, пока мы ждем в тоннеле.

Перед играми я всегда предпочитаю тишину — он и команда это знают. Дело не в суеверии, просто предпочтение.

Суеверие

— это чай и сэндвич с арахисовым маслом и джемом, который съедаю перед каждой игрой, глядя одну серию «Карателя». Если этого не делаю, игра идет наперекосяк.

— Не сейчас, — взгляд цепляется за одну из девушек-ассистентов тренера. Волосы у нее собраны в хвост. Они не такие длинные и темные, как у Анны,