представительный узел блока Е на оснастку. Рядом, в углу графы, легла чужая виза с числом, и виза эта была старше той, что свела строку прочерком. Бумага, которой стенд открыли, пришла не из стендового корпуса и не из группы Лагутина — спустилась сверху, распоряжением о переносе графика: одну строку в сводном листе лунной серии поправить, наземную отработку вернуть до пуска. Аркадий перечитал графу дважды, как читают то, что понятно с первого раза, а оторваться нельзя.

Через голову лагутинского срока никто не лез. Двинули не Лагутина — двинули уровень над ним, тот самый, что спустил ему срок; а раз срок спустили сверху, то сверху его и поправили, и оспаривать Лагутину тут было нечего и не у кого. Честь была соблюдена: в чужой график через голову не полезли, а тронули власть над сроком, которая чужому ведущему не подчинена. Так оно и должно было лечь, чтобы лечь чисто. Чья рука разменяла за это свой вес и на каком этаже, Аркадий по-прежнему не знал; знал только, что обещанное в понедельник «подопру» обернулось не словом и не визой на его доске, а вот этой свежей графой на стендовом щите, поверх стёртого прочерка.

Машина была не нужна. Та, что улетела в сборку, шла к старту со своим железом, и трясти её перед пуском никто бы не дал — перед пуском узлы берегут, не мучают. Но серия за ней шла, и для стенда годился представительный узел тракта: серийный, той же конфигурации, той же ступени, какой стоял бы на любой машине этой партии. Замер на стенде не просил лётного изделия — он просил узла, оснастки и ночи, и теперь все три у Аркадия были. Тупик, в который он упёрся у голой рамы три дня назад, оказался кажущимся: снимать было нечего на той машине, а измерять — было на чём, стоило только открыть стенд. Открыли его не на его уровне, где было глухо, а над сроком, где у него самого хода не было. Щель нашлась там, где её не осталось, — не у него, а у Чертока. Продавил не он силой, которой у него не водилось; продавил доказуемый довод плюс верхняя рука. Дверь стояла открытой. Дальше дело было за числом — за его руками.

* * *

Серийный узел подняли на оснастку с вечера, поставили по месту, закрепили. Аркадий проверял затяжку сам, обходя оснастку по кругу, как обходят станок перед работой; на этот раз работа была. Узел тракта блока Е сидел на раме той же посадкой, что и натурный осенью, только без осенней доводки — его и не доводили, его мерили. К стойкам свели жгуты: у корня магистрали датчики на деформацию, по длине — на вибрацию. Каждый канал перед прогоном проверили поодиночке, чтобы после не разбираться, где соврал прибор, а где повело железо; проверка съедала больше времени, чем самый прогон, и Аркадий не торопил её. Стенд даром не отдавал ничего, и это в нём было честно.

Возбудитель вёл стендовик — немолодой, в накинутом поверх халата ватнике; руки его знали лимб генератора лучше всякого расчёта, и частоту он держал на слух, как держат на слух мотор. Аркадий стоял у самописца, со своей тетрадью, где обведённая Чертоком цифра запаса держалась наизусть, а рядом, на чистом месте, должно было встать число со стенда. Считать надо было под гранью; у грани сказали бы «запас», и были бы правы. Он шёл за тем числом, что ложится под грань с зазором, какого уже не спишешь на округление.

— От низа? — спросил стендовик, положив пальцы на лимб.

— От низа. Сперва без демпфера.

Первый прогон вели на голом узле, без демпфера в магистрали, — контрольный, чтобы снять собственную раскачку тракта на новой ступени, не прикрытую ничем. Стендовик повёл частоту вверх по делениям, называя коротко, как называют этажи. Низ прошли ровно, самописец писал гладко. Ближе к той полосе, где на новой ступени частоты сходились, перо стало выписывать размах шире, потом ещё, и кривая поползла в раскачку: амплитуда росла, перо мотало по бумаге всё дальше от средней, и запас, что Аркадий вёл цифрой в уме, на глазах съезжал к грани. Стендовик не гнал дальше, придержал частоту на месте.

— За краем, — буднично, сверяя по шкале. — Лезет. Узнаёт своё место.

Раскачка лезла за край там, где он и говорил у графика. То, что Аркадий провёл летом одним карандашом по расчёту, чему тогда вежливо не поверили, теперь вело перо — помимо него, по живому железу. Запас на новой ступени уходил за грань ровно так, как он и считал по переносу: масса другая, подвеска бака другая, полоса демпфера сползла вниз, и узел без демпфера входил в раскачку на рабочем участке. Спорить с этим было уже не с руки никому. Цифра за гранью стояла на бумаге, снятая прибором, не выведенная пером, и держать её там можно было сколько угодно — она не делалась меньше.

Он смотрел, как перо мотает размах, и видел за этой раскачкой не кривую на записи, а тот самый зазор, которого на новой ступени могло и не хватить, не покажи стенд, сколько его осталось под гранью. Здесь это стоило записи да ночи; на трассе обошлось бы дороже всякой записи. Ради того стенд и выпрашивал с осени. Аркадий отвёл взгляд от пера к шкале и махнул стендовику снимать: довольно, своё она показала.

Демпфер поставили в магистраль короткой штатной постановкой, без подгонки по месту: затянули по штатному, проверили затяжку, отошли. Стендовик снова повёл частоту от низа. На том же месте перо дошло до знакомой точки, качнулось — и легло ровнее прежнего. Размах срезало; запас, что без демпфера съехал за грань, вернулся под грань и встал там с зазором, какого Аркадий и добивался. Тот же штатный демпфер, что осенью гоняли на старой сборке, держал и на новой ступени — стоило вернуть отработку, и полоса легла куда надо. Прогнали ещё раз, для верности, и второй прогон лёг на первый: то же место, тот же зазор. Самописец свёл оба прогона на одну запись, одну кривую под другой: вверху раскачка за краем, под ней — она же, осаженная под