полыхание его совиных глаз, и увидел я, что его когти покрыты коркой запекшейся крови и кровь каплет с них наземь Он прямо-таки насыщался смертью — запах смерти висел в зловонном воздухе, смерть витала среди безжизненных тел зверей, чьи изображения тянулись по неровностям стены, древняя смерть сидела среди покрытых плесенью шкур, оскаленных зубов и костей в гниющих кучах разбросанных повсюду трупов, и новая смерть таилась в свернувшейся крови на окаймленных бахромой меха губах демона и его клыках. Это была смерть резни, смерть гниения, смерть забвения. И смерть распахнула свои челюсти передо мной. Бесполезно было сопротивляться — я прошел в ганце свой круг, и круг замкнулся Я неуклюже шатнулся вперед, думая только об одном (как всегда думают глупые люди) — как именно я умру.

Сломленный духом и телом, я стоял, потупив голову, перед владыкой этого ужасного места. Я, имевший власть знать все обо всем на небе и на земле, добровольно вошел в место гибели! Что же за сила, преодолевающая даже знание и ясновиденье, привела меня сюда? Почему мой ауэн предал меня? Когда я в одиночестве играл в гвиддвилл в палате совета короля Брохваэля, я уловил предательство, но не смерть. Что за обман овладел мной, тем, кто знает все заклятья друидов, кузнецов и женщин? Все, все было ложью — лживыми были капли, выпаренные в Котле Керидвен, лживо было крещение аббата Маугана и священные воды моря Хаврен, лживыми были изображения, которые мы с Талиесином увидели на скале Меллун над лесами Аргоэд Лливайн.

Если это — ложь, то тогда все сущее — ложь. Черные орды Кораниайд, кишащие у окраин мира, поглотят все, все охватит хаос и распад, Белый Дракон одолеет Красного, и Монархия Придайна погибнет от власти лживых королей и неурожаев. Я ощущал этот упадок в своем сердце Кровь выгорала в моих жилах, плоть ссыхалась на костях, кости высыхали и с треском ломались в моем теле. Я умирал, умирал, умирал, и прекраснейший остров в мире, Остров Могущества, что носит мое имя (или я — его), погружался в черные волны. Звезды срывались с темнеющих небес в океан, где вытягивался во всю свою могучую длину Лдданк Бездны, втискиваясь своим мускулистым телом между скалами, поддерживающими океанские глубины, и разрывая землю на части.

Все это увидел я в холодном взгляде Духа Оленя, и в ушах моих зазвенели последние, страшные строки Пророчества Придайна. Теперь демон держал меня своей ледяной хваткой, и была это та хватка, которую испытывает воин, задыхаясь во тьме под кучей трупов на опустевшем поле битвы Я погружался в реку мертвых, и воды ее смыкались над моей головой. Воспоминания теснились в моей голове, громоздились друг на друга в чертогах моего разума, как полное ненависти войско Кораниайд, когда их Напасть была сметена с пограничных пустошей.

Самыми яркими из этих воспоминаний, плававших на поверхности даже в тот миг, когда хватка Духа Оленя на горле моем стала туже, были воспоминания о том недобром часе, когда по приказу короля Кустеннина Горнеу я младенцем был брошен в бурные волны моря Хаврен. С тех пор смерть хотела завладеть мной, и если бы не защита Нудда Серебряная Рука, я наверняка умер бы чуть ли еще не до рождения. Но Нудд узрел меня из придела своего храма на холме в прекрасном краю Гвет, простер свою Серебряную Руку и вынес меня на девяти крутоплечих волнах на груди моря Хаврен, так чтобы я попал под опеку его слуги, мудрого Лосося из Длин Ллиу, старейшего изо всех созданий.

Немой крик вырвался из моего горла, высохшего, как дубленая козья шкура, — последние слова Мирддина маб Морврин, боевой крик королей Придайна, последнее дыхание ауэна из Котла Поэзии. Хотя слова и не могли выйти через врата моих уст, они были написаны на скрижалях моего разума. Это были строки «Великой Хвалы Нудду», и когда я болтался, задыхаясь, в хватке Духа Оленя, аллитерация и внутренний ритм возвестили о пришествии богов, принесших порядок, плодородие и королевскую власть на Остров Могущества:

Seith meib о Veil dirchafyssyn

Kaswallawn a Nud aches tudyn.

Семь сынов Бели с Касваллауном и Нуддом

Поднялись на помощь людям.

Мой противник знал мои мысли и громко рассмеялся, а когти его со слабым свистом выжали из моей глотки последний воздух. Но, даже погружаясь в реку смерти, «Похвала Нудду» и ликующий хохот Духа Оленя вместе кружились в вихре моего сознания. Я знал этот древний смех! Разве не был то смех чародея, с которым Нудд сражался в его покинутом дворце всю самую длинную в мире ночь напролет?

Когда воспоминания о его битве вспыхнули в моем сознании, я решил, что мой конец еще не пришел. Я буду сражаться, как Нудд, чего бы то ни стоило, и, может быть, я осилю Духа Оленя, как Нудд осилил чародея. Я охватил руками его огромное мохнатое тело, всеми силами стараясь вывести его из равновесия. Он снова холодно рассмеялся, отпустил мое горло и сжал мою грудь и плечи. И пока мы боролись, я чувствовал, что смеется-то он над бесполезностью моих усилий — мое слабое тело изнемогало в схватке с мощью коня, медведя и тура. Я был слаб, как братья Какамури и Хигвидд после того, как они испытали силу объятий Угольно-Черной Ведьмы из пещеры Нант Говуд в теснинах Ифферна. Но я помнил и о том, как отважно сражался с чародеем Нудд, и казалось мне во время этой схватки в пещере, что я — сам Нудд, а мой враг — чародей. Я ощутил, что у меня прибыло сил и отваги, словно жилы мои были выкованы в горниле Гофаннона. Острый звериный запах моего противника До тех пор забивал все, не давал мне понять его. Теперь же этот всепроникающий запах ослабел, и я смог положиться на зрение и слух. Я узнал в нем зверей и решил попробовать хитростью и знанием своим подчинить себе их силу. Быка я запрягу в плуг, оленя поставлю под седло и запрягу в сани, медведя заставлю танцевать под мою дудку, сову посажу охранять мой амбар. Тварь яростно взревела, когда я утихомирил | его словами заговора и в борьбе заставил его силу помогать | мне, так же как моя сила помогала ему Наши ноги цеплялись за каменный пол мировой пещеры, скользили, когда каждый из нас пытался вывести другого из равновесия,