Облако скрыло луну. Пейзаж потемнел. Глаза существа влажно сверкали.

Давай поиграем, Минни! Будет очень весело!

Его голос изменился. Исчезли детские интонации с придыханием. Теперь он говорил голосом мертвого брата Минервы – маленького Кортленда Этуотера.

…Имя этой звезде Полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки…

Откровение 8:11. Полынь[24]. Полынь, имя этой звезде Полынь… Это был любимый отрывок преподобного. Вода стала горькой, и многие люди умерли. Ему всегда нравилось, как это звучит.

Он сидел в норе внутри скалы. Теперь он сам стал червем. Но не в дереве, о нет. Червем в червоточине. На его пути не было корней. Птицы не клевали его своими острыми клювами. Он был надежно спрятан глубоко в скале. Правда, внизу было темно. Очень темно. Это его немного напугало. Но это ничего. Отец скоро заплатит ему все, что он заработал.

Смех разносился по камням, доносясь отовсюду и ниоткуда. Детский смех. Эймос никогда не любил его. Скольких орущих младенцев он благословил, скольких розовощеких засранцев поцеловал в лоб – и все равно детей терпеть не мог. Их липкие руки, редкозубые улыбки и глупость – все, что обычно нравилось в них людям – Эймос ненавидел. Все дети были бесполезны, пока не становились достаточно взрослыми, чтобы пополнять его казну.

Но сейчас этот смех звучал для него довольно мило. Даже по-ангельски.

Трудно было сказать, сколько времени прошло с тех пор, как он спустился по веревочной лестнице в нижнюю систему туннелей. Естественного освещения здесь не было вообще, но скала как-то странно светилась. Он пополз по главному туннелю, обдирая колени, приближаясь к гулу, доносившемуся откуда-то впереди. Стены туннеля были испещрены отверстиями – похоже, норами. Большими. Они напоминали ему норки в термитнике или соты, в которых могли окукливаться личинки пчел. Но в таких огромных норах… нет, там точно обитали не насекомые.

Эймос продолжал ползти к центру этого гула. Но чем ближе подбирался, тем страшнее ему становилось. Страх пульсировал в его мозгу, рисуя ужасные образы. Он представил себе огромную чашу внутри скалы – чашу, кишащую гигантскими насекомыми. Жуки величиной с бордер-колли. Раздутые тараканы с крыльями, развернутыми веером, размером с крышки мусорных баков. Многоножки с ногами толщиной с детскую руку. Десятки тысяч глаз, ослепших от недостатка солнечного света… Тела насекомых были либо прозрачными, либо дымчато-белыми, что позволяло разглядеть странную работу внутренностей. Они бешено носились по гладкому каменному бассейну, перепрыгивая через трупы своих сородичей. Чаша была усеяна огромными мешками в форме бобов, которые с влажными хлопками лопались, извергая дряблых личинок с кожей, которая потела, как протухший сыр. Эти отвратительные личинки мяукали, как новорожденные младенцы. Стенки чаши были слишком крутыми, чтобы кто-нибудь мог выбраться. Они могли лишь извиваться в ней и отчаянно стряхивать шелуху, ожидая, когда ничего не подозревающий гость свалится сверху…

Эта картина запечатлелась у него в голове. Он не мог от нее избавиться. Внезапно напуганный гулом, Эймос забился в одну из нор рядом с главным туннелем. Там было так тесно, что плечи касались стенок. Он не мог сказать, как далеко и глубоко продвинулся вглубь этой дыры, потому что в какой-то момент та раздулась, как пузырь.

Он свернулся калачиком. Камень был теплым, как плоть. На ощупь это было похоже на утробу матери. Темнота давила на глаза. Эймос старался лишний раз не шевелиться – глупо, наверное, но он боялся случайно дотронуться до… ну, до чего-то дремлющего в глубине этой скалы. Он представил себе безволосую крысу с желтыми зубами, похожими на осколки разбитой посуды; представил, как его рука сжимает ее хвост – толстый, как садовый шланг, комок сальной плоти…

И это было, конечно, страшно. Но крыса, пусть и гигантская, казалась почти нормальной: обычное существо из этого мира, пусть и увеличенное в десять раз. По-настоящему он боялся столкнуться с чем-то таким, о существовании чего даже не подозревал. С чем-то, чего он не смог бы увидеть в своих самых страшных снах, потому что, в конце концов, эти сны все равно были составлены из тех зрелищ и ощущений, которые он наблюдал и испытывал наяву.

У Эймоса вырвался нервный смешок. Скала поглотила этот звук так быстро, как будто он и не раздавался.

Дыхание со свистом выходило из легких. Здесь он был в безопасности. Он ждал и читал наизусть отрывки из Священного Писания, чтобы успокоиться.

– Имя этой звезде Полынь… Полынь… Полынь…

Снова раздался смех. Легкий и жизнерадостный, щекочущий волоски у него за ухом. Почти песня, слов которой он не смог разобрать.

Где-то вдалеке кто-то прошел мимо входа в его нору (Эймос уже думал об этом месте как о собственном). Один из чужаков? Его захлестнула ярость, воздух перед глазами вспыхнул красным. Его подарок не приняли! Отец был перед ним в долгу. Эймос дал ему то, чего тот хотел… Но страх сковал преподобного, не позволяя пошевелиться. Казалось, что он опустился к самому центру земли, погрузился в шипение невидимых голосов, стук и стрекотание машин, сделанных из костей и зубов, – машин, назначение которых он не мог понять. Прекрасных инструментов отца.

– Полынь, – хрипло прошептал он. – Имя этой звезде…

…Мика двинулся дальше по туннелю. На преподобного ему уже было плевать – мстить не хотелось. Каждый мускул кричал от напряжения. Тихий голосок в его голове умолял остановиться и, ради бога, вернуться.

Запах становился все сильнее по мере приближения к его источнику. Мику затошнило от гнилостного зловония, напоминавшего вонь протухших потрохов, маринованных в нафталиновых шариках. Запах был настолько густым, что казалось: еще чуть-чуть – и Мика сможет ощутить его на вкус. Стены словно пульсировали – ту-тум, ту-тум, – и туннель слегка вздрагивал, как толстая артерия.

Ботинок задел какой-то предмет, издавший металлический звон. Мика посветил фонариком – наручники ручной работы, побуревшие от ржавчины. Сколько же им лет? Сто? Такие вещи мог бы носить раб… Вот только они были слишком малы, чтобы застегнуться на запястье взрослого мужчины.

Он двинулся дальше. Он был напуган – о да, просто в ужасе, – но это казалось вполне нормальным. Совершенно естественная реакция, поэтому Мика и не пытался с ней бороться. Затем он наткнулся на ботинок. Детский, невероятно старый. Дрожа, он поднял его. Выцветшая, но все еще различимая надпись на подошве из вулканизированной резины гласила: «Чарльз Гудьир, 1871».

Попадались и другие артефакты: обрывки одежды, сломанные карманные часы, деревянная кукла с выцарапанными глазами.

Туннель плавно изгибался; скала была