студии, то и дело сменяя глубокомысленные художественные наблюдения бурными восторгами по поводу еды.

Женщина на той картине выглядит так, будто только что узнала, что муж после десяти лет брака изменяет ей с инструктором по пилатесу.

Эти котлетки из цукини гораздо лучше, чем получить одобрение на статус ARC-читателя для новой фэнтези-серии.

Святой боже, это что, мышеловка из презервативов и цветов?

Я определенно найму этого шеф-повара на свою свадьбу. И на свои похороны.

Мы как раз пытаемся определить, кем является автор замершего перед нами творения — гениальным безумцем или просто окончательно поехавшим психом, когда я наконец замечаю Софи. На ней надето шалфейно-зеленое атласное платье-комбинация в сочетании с босоножками на тонких ремешках, что делает ее точной копией той неземной феи, которой я описывала ее Кеннеди, уговаривая составить мне компанию.

Ее глаза моментально вспыхивают радостью, стоит ей наткнуться на меня взглядом.

— Ты пришла.

В ее голосе звучит искреннее удивление, хотя буквально пару часов назад я отправляла ей сообщение, чтобы подтвердить адрес. Я знакомлю ее с Кеннеди, и уже через пару минут они болтают так, словно знают друг друга целую вечность. Если меня можно сравнить с луной, которой вполне комфортно растворяться в чужих историях и вымышленных мирах, то Кеннеди — это настоящее солнце, излучающее тепло с таким естественным очарованием, что люди мгновенно втягиваются в ее орбиту.

— Майя говорила, что ты тоже художница, — Кеннеди делает легкий жест рукой в сторону соседней работы. На маленькой табличке под ней значится «Цена по запросу», что на человеческом языке означает — мне это совершенно не по карману. Впрочем, ничего удивительного. Единственное, что я могу себе здесь позволить, это бесплатный фуршет.

Розовые пятна смущения расцветают на щеках Софи.

— Оу. Ну, в каком-то смысле. До такого калибра мне еще очень далеко.

Кеннеди забавно морщит нос.

— Вечно вы с Майей цепляетесь к формулировкам. Если ты создаешь что-то — ты творец. Если пишешь — ты писатель. И совершенно неважно, выставляешься ли ты в галереях и штампуют ли твои книги в издательствах.

Глаза Софи округляются от удивления.

— Ты пишешь?

— Да брось, почти нет, — теперь настает моя очередь превращаться в спелую землянику.

— Врунья, — беззлобно отрезает Кеннеди.

Неприятный холодок пробегает вдоль моего позвоночника.

— Вовсе нет.

— Вовсе да. Я читала то валентиново стихотворение, которое ты накатала Джонни Л. во втором классе, и…

В животе все неприятно сжимается от одного лишь воспоминания.

— Это было не любовное стихотворение! Боже мой.

Я мысленно содрогаюсь, вспоминая те нелепые строчки из открытки — розы красные, фиалки голубые, щенки милые, и ты тоже ничего.

Кеннеди ухмыляется.

— А по-моему, звучало весьма романтично.

Фыркнув, я раздраженно бросаю:

— Ты вообще не читала ничего из моего нормального творчества.

— Ага! — Она победно вскидывает кулак вверх. — То есть ты только что сама призналась, что пишешь.

Сузив глаза, я награждаю ее тяжелым взглядом, который, как я надеюсь, заставит ее наконец замолчать. Хотя мне давно пора бы знать, что это бесполезно. Оставив бесплодные попытки, я поворачиваюсь обратно к Софи.

— Это скорее просто увлечение, ничего серьезного. Да и занималась я этим в последний раз целую вечность назад.

Кеннеди может сколько угодно закатывать глаза от моего самоунижения, но это чистая правда. Ни один человек никогда не видел моих текстов, так что с ее стороны глупо утверждать, что они выходят интереснее, чем инструкция по сборке мебели из Ikea. Я практически ничего не создавала с тех пор, как окончила колледж более шести лет назад.

— Уверена, у тебя чудесные тексты, — успокаивает меня Софи с теплой улыбкой. — Хотите, я покажу вам тут все?

— Да! — практически выкрикиваю я, отчаянно цепляясь за шанс сменить тему. — Мне необходимо узнать, какая муза укусила автора этой статуи циклопа.

Софи водит нас по залу, указывая на свои любимые экспонаты и делясь сочными сплетнями о создателях всей этой красоты. Отрезанное ухо Ван Гога блекнет на фоне истории парня, который изваял мраморную статую Купидона в углу галереи. Ангелочек с пухлыми щечками вместо лука и стрел держит в руках самую настоящую бомбу, а на лице у него красуется бандитская маска. Все это идеально отражает жизненное кредо автора — “люби меня или умри”. Если верить слухам, этот тип схлопотал несколько обвинений в преследовании и до сих пор носит волосы своей бывшей на запястье вместо браслета.

— Мне нужно поздороваться еще с парой человек, и я свободна. Не хотите подождать меня немного? Можем потом пойти выпить по бокалу. — Софи улыбается, и в ее синих глазах читается робкая надежда.

— С удовольствием, — откликается Кеннеди прежде, чем я успеваю вставить свои возражения. Для меня и сам-то выход в свет во вторник был безумным шагом, а уж алкоголь сверху определенно добьет остатки моего социального заряда.

Софи радостно хлопает в ладоши и слегка подпрыгивает на месте. Ее улыбка настолько заразительна, что мне становится трудно искренне сокрушаться о том, что я не осталась дома под одеялом с хорошей книгой.

Стоит ей скрыться из виду, как Кеннеди поворачивается ко мне с хитрым блеском в глазах.

— Смотрите-ка, ты завела подругу.

Я встречаю ее реплику хмурым взглядом.

— Я не безнадежна. Я прекрасно умею заводить друзей.

— Ты просто предпочитаешь этого не делать, — поддевает она меня, вздергивая подбородок.

— Нет ничего плохого в том, чтобы выбирать качество вместо количества.

Я могу по пальцам одной руки пересчитать людей, которым доверяю настолько, чтобы впустить их в свою повседневную жизнь.

— Никакого криминала, но нам обеим полезно иногда расширять круг общения, — парирует она взглядом, который буквально заставляет меня заткнуться. — В конце концов, девичник на двоих — это как-то несолидно.

Когда я ничего не отвечаю, она шумно выдыхает и закидывает руку мне на плечо.

— Я просто пытаюсь сказать, что выбираться из своей берлоги — это здорово.

Мы обе прекрасно понимаем, что она права. Из-за манеры моей матери вечно исчезать, а затем внезапно материализоваться исключительно для того, чтобы перевернуть все вверх дном, я стала жутко бояться перемен. Я готова признать, что моя гипертрофированная независимость превратила одиночество в режим по умолчанию. Я привыкла смотреть на новых знакомых как на короткие сноски или мимолетные главы в истории моей жизни, но никак не на постоянных персонажей.

— Ага, угу, — я умыкаю еще