Я смотрю на них четверых, мои брови поднимаются. Не о чем-то таком, о чем я особенно думал, кроме того, чтобы убрать ее из досягаемости Маттео. Но мои глаза сужаются при виде самодовольного выражения лица Люка, во мне поднимается чувство соперничества. — Посмотрим.

Рядом со мной Кэт шевелится. Я смотрю вниз и вижу, что она с нежностью наблюдает за Алессией. Но оно тут же гаснет, когда она поднимается на ноги и быстро взбегает по лестнице.

Данте хмурится, но я качаю головой. — Дай ей время привыкнуть.

Вместо этого он переводит свой хмурый взгляд на меня. — Я не давлю на нее. Когда ты стал консильере?

Упоминание о наших самых высокопоставленных советниках в Cosa Nostra заставляет меня фыркнуть. — Возможно, мы все взрослеем, нет?

Я не дожидаюсь его ответа, прежде чем поворачиваюсь и следую за Кэт вверх по лестнице. Люк уже там, открывает дверь в спальню через несколько дверей от моей. Она ныряет под его протянутую руку, и я проскальзываю в свою комнату.

Я жду несколько мгновений, пока за дверью не раздаются шаги, когда он спускается вниз, прежде чем снова выскользнуть.

Я не стучу.

Кэт оборачивается, когда я вхожу, прижимая к груди окровавленные остатки своего платья. Моя толстовка скомкана на двуспальной кровати рядом с ней, звук душа эхом доносится из соседней ванной комнаты. — Гребаный Христос, Джио. Слышал о том чтобы стучать?

У меня пересыхает во рту, когда я смотрю на нее, слова, которые я наспех подготовил, застревают у меня в горле и отказываются выходить.

Она ерзает, все еще прикрываясь, даже когда поднимает бровь, глядя на меня. — Ну?

Но ее пальцы, сжимающие материал, дрожат.

Я остаюсь там, где я есть. — Я... скучал по тебе.

Карие глаза встречаются с моими, морщинка посередине.

— Каждый божий день, — продолжаю я. Я начинаю двигаться, маленькими, уверенными движениями к ней. — Каждый день, пока тебя не было, я скучал тебе, Катарина Корво.

— Джио. — Она шепчет это, но я качаю головой, поднимая руку в безмолвной мольбе.

— Не так давно я думал, что мне противен один твой вид. Ты была везде, куда бы я ни посмотрел, и от одного взгляда на тебя у меня вскипала кровь.

Она хмурится еще сильнее, но я прерываю ее прежде, чем она успевает заговорить.

— А потом, — тихо говорю я, — я провел без тебя три месяца. Искал тебя в каждой комнате, прислушивался к твоему голосу, даже не думая об этом, и я понял.

Я уже близко. Достаточно близко, чтобы различить крошечные золотые искорки в ее глазах, когда она смотрит на меня. — Что ты понял?

Мой голос становится еще тише. — Что жизнь без тебя холодна. Холодная, одинокая и безнадежная. Ты забрала с собой все тепло моей жизни, когда ушла, Корво. Я узнал, каково это — быть без тебя, и понял, что у меня нет никакого желания существовать в мире без тебя.

Она вздыхает, и я смотрю вниз. Туда, где она прикрывается. И я напрягаюсь.

— Когда ты вернулась... — тихо говорю я. Оценивая выражение ее лица. — Он причинил тебе боль.

Это не вопрос. Потому что эта Катарина — не та женщина, которая ушла от меня вернувшись в поместье Азанте.

Сейчас в ней есть хрупкость, которая угрожает погубить меня. И она подтверждает это, закрывая глаза. — Я не хочу говорить об этом, Джио. Пожалуйста.

Я медленно киваю, откладывая эту ярость на потом. — Тогда я не буду спрашивать, пока ты не будешь готова. Но я ждал тебя сто дней, Катарина Корво. И я не хочу уходить еще на один день, не обняв тебя, но я подожду пока ты не скажешь, что я могу.

Напряженные морщинки вокруг ее глаз разглаживаются, и она сглатывает. Ее голос едва слышен, когда она говорит.

— Да. Пожалуйста.

Это все, что мне нужно.

8. Катарина

Джио.

Он двигается с такой плавностью, что это застигает меня врасплох, когда его руки обвивают меня. Крепко и надёжно, пока я не утыкаюсь в него, в ту силу, которую он мне даёт, впитывая тепло его груди, зарываясь в неё лицом и вдыхая чистый, цитрусовый аромат геля для душа, которым он, должно быть, воспользовался ранее.

Я вдыхаю его, будто пытаюсь впитать хотя бы часть его силы — сейчас, когда сама чувствую себя такой слабой.

— Я тоже скучала. Каждый день. Прости… Прости, что ушла вот так.

Он вздрагивает, и я задумываюсь, сколько всего он сдерживал ради меня. Сколько стоило ему держаться в стороне в эти часы после того, как мы нашли друг друга, сколько усилий ушло на то, чтобы всё организовать, чтобы мы могли как можно скорее попасть сюда. Как тяжело было ему отступить, уступить другим место рядом со мной, пока он сам просто заботился о том, чтобы мне было хорошо.

— Я не должен был позволять тебе вернуться туда, Кэт.

Мои пальцы, сжимающие его рубашку на спине, скручивают ткань:

— Мне никто ничего не позволяет, Джио Фаско. Разве ты до сих пор этого не понял?

Он наполовину смеется, наполовину стонет. — Как я умудрился полюбить самую приводящую в бешенство женщину в Cosa Nostra?

Мое сердце сжимается в груди. И слова вырываются наружу хриплым шепотом. — Как же мне вообще так повезло?

При этих словах он отстраняется, чтобы посмотреть мне в лицо. Его темные брови опускаются, по-настоящему хмурясь. — Думаю, нам придётся поспорить, кому из нас повезло больше.

Улыбаясь, я снова прижимаюсь к нему лицом. И снова наваливается усталость, достаточная, чтобы мысль о душе, в которой я отчаянно нуждаюсь, стала менее привлекательной. — Мне нужно… Мне нужно в душ. Останешься со мной?

Он напрягается напротив меня. — Ты уверена?

Черный балдахин.

Голая спина.

— Да, — выдавливаю я. — Но... не снимай рубашку.

Его напряжение при этом не спадает. Оно растет, растет, пока он почти не трясется в моих объятиях. У Джио перехватывает горло, и он отступает назад. — Конечно.

Никто из нас не обращает внимания на его сжатые кулаки. И это не помогает, когда я делаю вдох, отступая. Глаза Джио скользят по мне, и на его лице отражается не желание, когда он сосредотачивается на моей верхней правой части груди.

— Я видел это раньше, — грубо говорит он, когда я открываю рот, чтобы объяснить. От ярости его глаза темнеют почти до черноты, синевы почти не видно. — На собрании Cosa Nostra.

Мой рот со щелчком закрывается. Встреча, на которую я отчаянно хотела попасть,