Гудение в моих венах.

Кровь, растекающаяся по полу.

Когда она снова тянется ко мне, моя рука хватается за ее запястье, и я рычу. — Не надо.

— Ты думаешь, я боюсь тебя, Доменико? — Она смотрит прямо на меня, ее волосы падают ей на лицо.

— Я не знаю, скольких людей я убил.

Кэт делает паузу.

— Я не знаю. — Я снова опускаю взгляд, втираю капельку крови в кожу. — Много. Может быть, десятки. Все, от кого он хотел избавиться. Молодые, старые — большинство из них я, блядь, даже не помню. Он швырял их ко мне, и я убивал их, Кэт. На моих руках столько гребаной крови, что они никогда не будут чистыми. Не прикасайся ко мне.

Она убирает руку, но только для того, чтобы осмотреть меня как следует. Мою покрасневшую кожу. — Сколько раз ты принимал душ?

Я поднимаю на нее глаза, мой голос хриплый. — Недостаточно.

Этого и близко недостаточно. Я чувствую себя покрытым грязью, пропитанным стыдом, словно маслом, запачканным всем, что случилось за последние месяцы.

Ее рука поднимается к моей щеке, и на этот раз она игнорирует мои попытки отстраниться. Она обхватывает мое лицо руками, прижимаясь своим лбом к моему. — Послушай меня.

— Пожалуйста...

— Нет, — выдыхает она. — Черт возьми, послушай меня, Доменико Росси. Ты не создание Маттео. Ты ему не принадлежишь. Ты мой, понимаешь? Ты мой, а я твоя. И мы — эндшпиль, ты и я. Ты сказал мне это однажды, и я держалась за это, Дом. Я цеплялась за это каждый гребаный день, пока мы были в разлуке, и я не позволю ему разлучать нас еще на один гребаный день. Они не могут оставаться в наших головах и разрушать нас.

Ее хватка усиливается. — Что бы ты ни сделал из-за него, признай это. Он использовал тебя как оружие, Дом, и у тебя не было выбора, но теперь у тебя есть. Признай это. Ты чувствуешь вину? Стыдишься? Вступай в клуб, потому что там чертовски много места. Но ты не можешь отталкивать меня и впускать его.

Мы оба тяжело дышим. Я не закрываю глаза, не отвожу от нее взгляда, наши носы соприкасаются. — Это все еще там. Этот гнев. Он хочет вырваться наружу, Кэт, и я не хочу находиться рядом с тобой, ни с кем из вас, когда это случится.

И она встряхивает меня. — Ты единственный человек, который всегда верил в меня, Дом. Не теряй это сейчас. Я достаточно сильна, чтобы помогать тебе сражаться в твоих битвах, а ты достаточно силен, чтобы помогать мне сражаться в моих.

Я прерывисто вздыхаю. Еще раз. — Вместе.

— Всегда, — выдыхает она. — Кроме того. Ты должен мне поездку на пляж и танцы на закате. Я не забыла.

Я поднимаю руку и провожу ею по ее щеке. — Ты не просыпалась во время того разговора.

— У меня есть свои источники. — Она встает, протягивая руку. — Вставай, Доменико. Считай это приказом, если тебе нужно. Если я все еще твой капо.

Всегда.

Когда я встаю, она направляет меня к кровати. — Ты выглядишь хуже, чем я. Поспи немного.

Я сопротивляюсь. — Не без тебя.

Что-то в ее присутствии есть такое… оно прогоняет эти тени. Все еще там, но держится на расстоянии, вместо того, чтобы душить меня тьмой.

Мы лежим лицом друг к другу. Я изучаю ее лицо, как будто вижу впервые, и она делает то же самое со мной.

Мы оба изменились до неузнаваемости. И все же... в тоже время нет.

Мы все еще здесь. Все еще Катарина Корво и Доменико Росси.

— Ты — моя конечная цель, — бормочу я. — Всегда, Кэт.

12. Катарина

Я просыпаюсь со вздохом.

В комнате темно, единственным звуком является низкое гудение кондиционера, пока я смотрю в потолок. Моя грудь поднимается и опускается, как будто я бежала.

Я не там.

Меня там нет.

Сглатывая, я зажмуриваю глаза и делаю глубокий вдох, прежде чем повернуться направо.

Мое тело напрягается.

Не то же самое.

Это не одно и то же.

Но я не могу отвести взгляд от обнаженного тела, которое приветствует меня.

Черный балдахин.

Голая спина.

Звук, срывающийся с моих губ, звучит скорее по-звериному, чем по-человечески. Подступает тошнота, и я сползаю с кровати, пятясь, пока не ударяюсь о стену и не соскальзываю вниз.

Дом шевелится на кровати, его рука тянется к пустому месту, когда он поворачивается лицом в мою сторону. Я задерживаю дыхание, ожидая, пока он успокоится.

Ему не нужны мои кошмары в дополнение к его собственным. Не сегодня.

Моя голова ударяется о стену, когда я смотрю в окно. Я проспала, по крайней мере, несколько часов, больше, чем спала с тех пор, как мы уехали на Сицилию, темнота за окном подсказывает мне, что мы, вероятно, пропустили ужин.

Я борюсь с собственным дыханием, пытаюсь успокоиться, но головокружение в моей голове только усиливается, пока я не начинаю трястись.

Мне нужен воздух.

Я, спотыкаясь, направляюсь к двери, останавливаясь только для того, чтобы подобрать с пола свои кинжалы, прежде чем вслепую броситься по коридору.

Мир снаружи так тих, что его можно услышать только ночью. Некоторые называют это «часом ведьм». Я вторгаюсь в это тихое пространство, мое дыхание прерывистое и хриплое, когда я выхожу на улицу. Теплый итальянский воздух целует мое лицо, смахивая липкость тех минут паники, когда тошнота, сжимающая мой желудок, начинает отступать.

Я делаю еще несколько шагов во внутренний двор, оглядываясь на вид, который простирается передо мной на многие мили.

Океан приветствует меня с одной стороны, темный и сверкающий под немногочисленными звездами, усеивающими чистое ночное небо. С другой стороны, насколько хватает глаз, тянутся ряды деревьев, идеально посаженных узорами и цветущих маленькими белыми цветами, которые со временем превратятся в оливки, готовые к сбору поздней осенью.

Я начинаю идти в том направлении, крепко сжимая свои ножи, пока лавирую туда-сюда, растворяясь в знакомом сухом древесном аромате. Пахнет воспоминаниями — долгим жарким летом, проведенным на пробежках по рощам в нашем собственном поместье, в нескольких часах езды к югу, в Рагузе.

Целую жизнь назад.

Я начинаю набирать скорость, мои ноги упираются в твердую землю, пока я не перехожу на бег, перелетая через ветки и листья, которые царапают подошвы моих ног. Я мчусь через рощу, петляя между рядами деревьев, пока мне не приходится остановиться, мои легкие отчаянно нуждаются в воздухе.

Я жду ровно столько, сколько нужно, прежде чем снова взлететь,