согласна, но не сочла нужным подтверждать очевидное. Она села, достала из кармана портсигар Ламберта, случайно оставшийся у нее, и собралась закурить. Они были совершенно одни в этой сказочной долине, окружавшие их деревья поражали великолепием ярких осенних красок. Легкий ветерок, пронесшийся по лесу, осыпал голову женщины хрустящими листьями тиса, и мисс Гриби напоминала Данаю под золотым дождем. Пайн уставился в землю и сильно закашлялся. Мисс Гриби был знаком этот кашель, ее друг-медик несколько раз говорил ей, что сэр Хьюберт страдает тяжелой формой чахотки. Вид у него и правда был болезненный, видимо, жить ему оставалось недолго. А если он умрет, леди Агнес, унаследовав его состояние, станет еще более выгодной партией. И мисс Гриби, догадываясь, чьей женой она станет, прокляла про себя его нездоровье. Но она ничем не выдала своего волнения, твердой рукой зажгла сигарету и спокойно закурила. Она всегда гордилась своей выдержкой.

Миллионер был высок и худощав, с жилистой фигурой и овальным лицом оливкового цвета. Чисто выбритый, с орлиным носом, тонкими губами и блестящими черными глазами, напоминавшими глаза Кары, он походил на родовитого индийского принца. Узкие ступни и тонкие загорелые руки намекали на восточную цыганскую кровь, и было в нем что-то от дикого скитальца, чего мисс Гриби не замечала, встречаясь с ним в Лондоне.

– Наверное, дело в одежде, – сказала она вслух, критически глядя на Пайна.

– Вы о чем, мисс Гриби? – спросил он, тревожно взглянув на нее, и снова зашелся в чахоточном кашле.

– Тот случай, когда ряса делает монахом, – спокойно ответила она. – Вельветовые бриджи и бархатная куртка, цветная рубаха и желтый платок на шее – этот наряд вам больше к лицу, чем сюртуки и фраки, в каких я вас видела. В той одежде в вас действительно есть что-то от негра. А сейчас с первого взгляда ясно – цыган.

– Просто вы услышали, что меня зовут Измаил, увидели меня среди своих, – сказал он с усталой улыбкой. – Не говорите Агнес.

– Мне это ни к чему. Выдаете себя за цыгана – это ваше дело.

– Я выдаю себя за сэра Хьюберта Пайна, – возразил миллионер, соскользнул с камня и растянулся во весь рост на траве. – На самом деле я один из тех, кто живет в этом таборе.

– Они знают ваше имя среди язычников?

Пайн рассмеялся.

– Вы подхватываете цыганский жаргон, мисс Гриби. Нет, все здесь принимают меня за того, кто я есть, за Измаила Хирна, а мои друзья в цивилизованном мире думают, что я сэр Хьюберт Пайн, миллионер с примесью негритянской крови.

– Как вышло, что у вас раздвоение личности и вы живете двойной жизнью?

– Ну, это легко объяснить, и раз уж вы меня разоблачили, я все вам объясню – вам будет легче сохранить мою тайну, по крайней мере, от моей жены, ведь она придет в ужас, если узнает, что вышла замуж за цыгана. Обещаете молчать?

– Конечно. Ничего не скажу. Но, возможно, брак с цыганом ей покажется предпочтительней брака с негром.

– Спасибо за добрые слова, – саркастически заметил Пайн. – Но я не могу позволить себе ссориться с вами. Вы богаты, и я даже не могу купить ваше молчание, остается полагаться на вашу честь.

– Ее у меня в достатке, – с готовностью заверила его мисс Гриби.

– Когда вам это выгодно, – усомнился он.

– В данном случае – выгодно.

– Почему?

– Отвечу, когда выслушаю ваш рассказ.

– На самом деле рассказывать особо нечего. Я родился и вырос в скитаниях и, поняв, что трачу жизнь впустую, покинул свой народ и вступил в мир цивилизации. В Лондоне я устроился клерком и, будучи человеком с головой, вскоре заработал деньги. Я познакомился с изобретателем дешевых игрушек и увидел в них возможность разбогатеть. Сорвать большой куш не получилось, но я скопил достаточно денег и стал играть на бирже. На буме в Южной Африке заработал тысячу. Другие спекуляции позволили мне эту тысячу превратить в миллион, и теперь у меня больше двух миллионов, заработанных честным путем.

– Честным? – многозначительно переспросила мисс Гриби.

– Уверяю вас, честным. Мы, цыгане, умнее вас, язычников, и умеем делать деньги не хуже, чем евреи. Не будь мой народ так привязан к бродячей жизни, он бы заметно преуспел на мировых финансовых рынках. Но, за исключением меня, мы оставляем эти дела евреям. А я влез в мир денег и был вознагражден – быстро скопил целое состояние. У меня есть земля, дома, отличные инвестиции и титул, – саркастически добавил он, – каким меня наградило благодарное правительство за то, что я правильно распорядился своими деньгами.

– Титул вы купили, помогая политической партии, в которую вступили. – Мисс Гриби пожала плечами. – Об этом ходили слухи.

– Ходили. Но мне на эти слухи плевать. Короче, вот вам мой рассказ.

– Это не все. Вы сейчас должны быть в Париже, а…

– А вы видите меня здесь, – перебил Пайн, чуть улыбаясь. – Видите ли, я цыган и не всегда могу выносить жизнь под крышей, какую ведете вы, язычники. И сердце часто рвется в дорогу. Мало этого, поскольку врач говорит, что у меня туберкулез, мне надо как можно чаще бывать на свежем воздухе, так что я, как говорится, одним выстрелом убиваю двух зайцев. Цыганская жажда странствий идет мне на пользу, я поправляю здоровье и ублажаю свою ностальгию по палатке и дикой природе. Понимаете, вы…

Тут он зашелся в приступе кашля.

– Непохоже, что цыганская жизнь идет вам на пользу, – сказала мисс Гриби, окинув его быстрым взглядом – ведь от его благополучия зависели ее планы. – Вид у вас довольно изможденный, Пайн. А если вы умрете, ваша жена станет свободна и…

Пайн выпрямился, отнял ото рта платок, испачканный кровью. Его глаза заблестели, обнажились белые зубы.

– Станет свободна – и? – злобно спросил он, и дьявол, который раньше сверкнул в глазах матушки Ракушки, теперь ясно заблестел в его глазах.

Мисс Гриби ничуть не тронули его очевидное огорчение и нескрываемый гнев, и ответила она уклончиво:

– Вы же знаете, что перед вашей женитьбой она была почти помолвлена со своим кузеном, – многозначительно намекнула она.

– Знаю, черт бы его подрал, – простонал Пайн, перекатился на спину и яростно вцепился в траву. – Но сейчас он не в поместье?

– Нет.

– Агнес ничего о нем не говорила?

– Нет.

Пайн глубоко вздохнул и, довольно кивнув, медленно поднялся на ноги.

– Я рад. Агнес порядочная женщина и никогда не станет его как-то поощрять. Что мое, то мое, она это знает. Я ей доверяю.

– Правда? Зачем тогда отправили в поместье своего секретаря?

– Сильвера? – Пайн неловко рассмеялся и пнул пучок мха. – Я просил его присматривать за ней, хотя на самом деле повода для этого нет. Он многим мне обязан, ведь я