вдруг Выльскому старосте в предрассветный час, что и нехоженые дорожки, разостланные специально для молодых ко второму дню, и нарядные рушники над дверями печально и даже как-то укоряюще глядели на него, обвиняя в глухоте к желаниям единственной дочери.

— Где она теперь, сердешная? Неужто ты, Катенька, от глупости моей её раньше срока прибрать решила? — пробормотал себе под нос безутешный отец и налил очередную утешительную порцию, в сотый раз припоминая события недавнего вечера.

Волноваться за дочь Василий Федотович начал не сразу. Изначально Степан подсказал, что-де поплохело Марье и пошла она на воздух охолонуться. Да только время шло, а место невестино всё пустовало. Василий Федотович выглядывал алое платье в стае галдящей молодёжи, примечал всякий чёрный локон среди гостей и за уличным столом. Но то всё было чужое, не Марьино.

Когда со своего места поднялся весёлый дружка и громко возвестил: — Злато с золотом сливалось, жемчужина с другою скаталась. Пора б молодым и ложе брачное уважить! Богатый подклет для них застелили.

Марью хватились и все остальные. Забегали по дому, прошерстили сад.

Сбывались худшие опасения Василия Федотовича: девушки и след простыл. Смотреть в глаза Степану мочи не было.

Брошенный жених сидел белее скатерти и молча перебирал в руках нарядный пояс.

— Говорила я, что браковка эта и мизинца твоего не стоит! — Сквозь толпу односельчан, обступивших хозяина дома, протиснулась его сестра, не взлюбившая Марью с того самого момента, как сговорились об их с её братом свадьбе.

— Цыц ты, Матрона, без тебя тошно! — Урезонил её Василий Федотович. — Может, случилось чего, а ты сразу помои лить.

На счастье, в этот самый момент через окно в избу с боем ввалились двое мальчишек. Один из них протягивал на вытянутой руке золотое обручальное колечко. Степан сразу узнал его и живо подставил ладонь.

— Где нашли? — сурово спросил Василий Федотович.

— Там, не далече, у плетня. — Парень вытер рукавом вздёрнутый нос. — Не серчай, дядька Василий, но думается нам, что цыгане Марью увезли.

Не только изба, но и сад, и улица, и даже дальняя река — всё замерло, переваривая новость. Степан резко вскинул голову, оторвавшись от созерцания единственной вещи, оставшейся от невесты. — Почём знаешь? Али сам видал?

— Марью я ранее нечистых приметил, а потом они в той стороне долго крутились, особенно тот, страшный с медведем.

— Ну, стерва! — закипел Выльский староста. — Поймаю — живого места не оставлю! Кто на праздник цыган звал? — громыхнул его сердитый голос по избе.

Рыжий Никола стушевался, но ближайшие товарищи вытолкнули его вперёд. — Снаряжайся, пойдёшь значит с нами дочку мою вызволять.

Никола слабо кивнул. Рядом с ним выступило ещё несколько неравнодушных парней покрепче.

— Не волнуйся, дядька Василий, воротим Марьюшку и этим объясним, чтоб не повадно было на Выльских девушек рот разевать. Во имя господа нашего, за Макаркину честь отомстим. — Пообещал Андрон, местный парень богатырского телосложения. Набожный и отзывчивый, он служил при храме, пел в клиросе и не раз помогал нуждающимся односельчанам: кому крышу починит, кому плетень поправит, а кому и погреб выкопает. Помнится, с Макаром, кузнецовым подмастерьем, лучшие друзья были.

— Степанушка, не ходи, плюнь ты на малахольную! Цыгане опасные, околдуют, ограбят, убьют! — в отчаянии крикнула Матрона, когда брат решительно оторвал её пухлые руки от своих плеч и отодвинул в сторону.

Зарыдав подобно плакальщице на похоронах, Матрона без сил опустилась на лавку.

Мужчины отправились готовиться, за ними из избы потянулись и все остальные. Чувство порванного праздника неприятным миазмом рассеивалось среди хмурых сельчан.

Вооружались спасители кто чем мог, в ход шли вилы, дубины, топоры и даже молотки. У местного охотника отыскалось целое ружьё.

Грозный отряд в десять человек бодро шёл по главной дороге вслед за цыганами.

Настигнуть окаянных удалось лишь через несколько часов. Табор разбил лагерь в низине, отделённой от Веждина широкой лесной полосой.

Оскорблённых Выльцев кочевой народ приметил не сразу. Вокруг самодельных шалашей горели костры, крытая телега стояла распряжённой, довольная лошадь щипала траву неподалёку. Медведя и его урсара видно не было. Усталые люди сидели у огня, тихо напевая на родном языке. Но краше всех сияла молодая цыганка. Лёгким мотыльком она порхала меж костров и шалашей, напевая на своём родном языке. Её голос, грудной и тягучий, расстилался вокруг как туман, его ласковые ноты достигли слуха Андрона. Тело его непроизвольно развернулось в сторону песни.

Девушка танцевала, и её юбка взлетала, как яркий павлиний хвост. Набожный Андрон не мог отвести глаз. Он жадно смотрел, как отблески костров играют в её волосах, как звенят монеты на поясе и запястьях. Цыганка была воплощением знойной летней ночи, где звёзды сами ложатся в ладони и кажется, нет ничего невозможного — протяни руку и получишь счастье.

Не гоже доброму человеку на распутных девиц зенки таращить, — напомнил себе Андрон завет отца Епифана и заставил собственную голову смотреть в другую сторону.

— Кто такие? — Грозно спросил молодой цыган, вырастая из сгущающейся тьмы.

— Вы давеча на свадьбе пели? — Так же грозно ответил Выльский староста, выступая вперёд.

— Допустим. — Цыган сорвал травинку, небрежно сунул в рот. — Да только там, мил человек, все довольны остались.

— Где девушка, что вы с собой забрали? — тихо спросил Степан, крепче сжимая вилы.

— Какая девушка, мил человек, ей-богу, не пойму, о ком говоришь?

— Ты нам зубы-то не шибко заговаривай. Отдай девицу, что украли, и мы уйдём.

Цыган запрокинул голову и рассмеялся, сверкнув белыми зубами. — Эй, ромалэ, слышали вы, в чём нас местный люд обвиняет?

От лагеря отделилось несколько человек, остальные предпочитали наблюдать сцену издали. Подошедшие стали в круг.

— Что тут, Цагар? — устало спросил седой и, очевидно, самый старший из табора.

— Этот гаджо уверяет, что мы у них девицу выкрали. — Смуглый палец показал на Василия Федотовича.

Седой нахмурился. — То дочь моя пропала, и нет её нигде, одно колечко и осталось. — Печально молвил староста.

— А что ж дочь твоя, кобыла, али коза, чтоб её как скот воровать?

Мужчины расступились в стороны, и Андрон, поигрывавший увесистой дубиной, окончательно забыл о чувстве мести.

В круг вышло ослепительное видение, что не так давно пело у костров. Вблизи она была ещё невероятней. Яркая цыганка — не девочка, но женщина в самом соку. Фигуристая и стройная, с игривой ямочкой на левой щеке и глубокими глазищами дикой серны.

Красавица взмахнула копной смоляных кудрей, убранных под платок, и множество золотых подвесок переливчато зазвенело.

Мужчины притихли, не решаясь нарушить волшебную, торжественную тишину, созданную смуглолицей Психеей.

Стараясь удержаться от соблазна, Андрон мысленно повторял про себя псалмы,