мимоходом думая о том, как бы ему заговорить с красавицей наедине.

— На беззащитных с оружием. — Цыганка укоризненно махнула трубкой, зажатой в руке. — Хочешь помощи, мил человек, так идём к костру, погадаю тебе. Карты всё расскажут: где дочь твою искать, кого казнить, кого миловать.

Казалось, накал страстей начинал потихоньку отступать. И надо же было бестолковому Николке, чтоб ему колокольный звон по ночам мерещился, вмешаться.

— Да что с нечистью говорить, врут они всё! Бей их, дядька Василий!

Завязалась кучная потасовка, в которой каждый получил по дюжине увесистых тумаков.

Громоподобный рёв заставил дерущихся брызнуть в стороны. Коварный урсар, видя, что его соплеменники в беде, спустил медведя. Разбуженная животина ревела и рычала, встав на задние лапы и передними разрывая ночной воздух.

Охотник стрельнул в воздух, заставив окружавших его людей закрыть руками головы. Следящая дробь должна была достаться дикому зверю, но то ли сегодня луна была не милостива, то ли цыганский медведь был заговорённый — да только не попал он ни разочка.

Побросав топоры и палки, Выльцы припустили обратно в деревню.

Андрон, в пылу схватки оказавшийся на противоположной стороне, понял: вот его единственный шанс незаметно остаться здесь и перекинуться с цыганкой парой слов. Воспользовавшись суматохой, он ловко влез на ближайшее дерево. Дрожащей рукой перекрестился, удерживая равновесие. Вдали, в клубах дорожной пыли виднелись спины и мелькавшие пятки его боевых товарищей.

Неизвестно, сколько бы он там просидел, если бы бархатный голос не позвал его с земли.

— Эй, гаджо, слезай. Мануш загнал медведя.

Яркая красавица сквозь смех наблюдала, как парень неуклюже спускается вниз.

— Почему со своими не ушёл? Так сильно напугался? — Она выпустила густое дымное облачко.

Андрон почуял, как под насмешливым взглядом чёрных глаз стыдливо горят уши и щёки. — И вовсе нет, — буркнул он. — Я, может, от тебя уходить не хотел.

Красотка вновь рассмеялась, на этот раз мелодично и ласково. — А зачем я тебе? На житьё погадать решил али судьбу испытать?

— Бабам гадай. — Ощетинился Андрон. — Я во всё это не верю.

— А во что веришь? — В агатовом взоре полыхнуло настоящее колдовское пламя.

— В Бога верю, Спасителя нашего. — Андрон вынул из-за пазухи медный крестик, поцеловал и спрятал обратно.

— Мишто... — Загадочно протянула цыганка, всласть затянувшись трубкой. — Как звать тебя, человек Божий?

— Андрон.

— Ну вот что, яхонт. Коли хочешь любви горячей, прокатись со мной на моём жеребце. Сдюжишь — век твоя буду.

Настала очередь Андрона смеяться. — Скажешь тоже. Я тебя так прокачу, на всю жизнь запомнишь!

— Э нет, золотой, править я буду. — Покачала головой цыганка и, зажав зубами трубку, звонко хлопнула в ладоши. — Мишто!

Затем развернулась лицом к лагерю. — Цагар, седлай вороного, кататься хочу!

— Моё имя спросила, а сама не назвалась. — Посетовал Андрон точёной женской спине.

Цыганка обернулась, лукаво прищурилась. — Для тебя Шакия буду. Бирюза, по-вашему.

Пока запрягали лошадь, Андрон блаженно смотрел вдаль, на уже едва различимые тёмные точки его односельчан, возвращавшихся домой, и ни о чём не жалел.

Одной из этих точек был Василий Федотович, сжимавший в руке кольцо Марьи и разъедаемый тоской о том, что ничего путного у цыган они не выведали. Вот и сейчас в опустевшем доме он горевал за рюмкой горькой о судьбе единственной дочери.

Ставня за его спиной хрипло скрипнула. Мужчина неуклюже повернул голову.

— Кшы, чёртова птица! — Неверным движением руки староста хотел прогнать ворона.

Но птица не испугалась. Запрыгала по ставне, норовя влететь внутрь.

Тогда Василий Федотович снял с ноги пыльный сапог и запустил в пернатого гостя. Послышался треск порванной слюды. Ворон продолжал скакать по окну.

— Да чтоб тебя! — Мужчина грузно встал и направился к окну, дабы закрыть его совсем. Едва он подошёл ближе, ворон уронил к его ногам грязный шнурок с единственной круглой бусиной на конце. Затем вспорхнул и был таков.

— Что за невидаль? — Староста поднял с пола принесённую вещицу, и ему почудилось, что ветер донёс из лесной чащи тихий девичий стон.

Крепко зажмурившись для ясности ума, он ещё раз осмотрел находку и, схватившись за сердце, повалился на лавку. В круглой бусине мужчина безошибочно узнал бирюзовые бусы Марьи.

Василию Федотовичу повезло, что его вовремя нашла сердобольная соседка Феклуша. Поняв, в чём дело, она сбегала к Степану, а уж тот собрал мужиков и отправился в лес на поиски.

Сам староста не пошёл — мочи не было.

Трое суток искали в лесу следы Марьи, и на четвёртое утро, на дальнем болоте, обнаружили её туфлю и кусок алого платья. Порешив, что девушка утонула, поиски прекратили. Добродушный отец Епифан справил по новопреставленной панихиду. На деревенском кладбище Василий Федотович втихаря захоронил рядом с женой вещи, найденные на болотах, и злосчастную бусину.

В груди у него теперь болело беспрестанно. Не помогала даже горькая, которую он принимал исправно, каждый день.

Особенно плохо становилось в те дни, когда ему приходилось выходить по какой-нибудь надобности на улицу и встречаться с другими выльцами. В основном все сочувствовали его горю, ободряюще кивали, участливо узнавали, как дела. Находились и те, кто смотрел волком или молча отворачивался, когда Василий Федотович проходил мимо.

Феклуша перебралась жить к нему, взяв на себя хлопоты о доме и о самом мужчине.

И всё бы хорошо, жизнь текла дальше своим чередом, но частенько на заре ветер доносил Василию Федотовичу тяжкие вздохи и безутешные рыдания.

Часть девятая. Следуй за водой

Смириться — значит принять свою судьбу, а Марье это никак не удавалось. Отсчитывать время сквозь толщу воды было непривычно и даже жутко. Теперь сизые ночи, а не дни стали главным её утешением. Вместе с назваными сёстрами она поднималась из глубин, чтобы понежиться в холодном свете луны, потанцевать или затянуть душевную песню. Вот только пение, летевшее над крышами спящих деревенских домов, отчего-то каждый раз походило на стон.

Девушка понимала, что минул уже не один год, а Полие всё ещё не удалось вытеснить прежнее имя и яркую память.

Равно как и остальные русалки, Марья обреталась в общей горнице, скучая по солнцу за шитьём или рукоделием. Она, в отличие от подводных дев, знала его тепло и силу света и тосковала об утрате.

Водяного она почти не видела, гостей в тереме не было. Лишь однажды заглянул Лютояр, да и то не по Марьину душу. Поговорил о чём-то со светлой Живеей и растворился. Наверное, обсуждали, куда женщина отправила дочку, которой сполнилось всего несколько дней от роду.

Девушка тяжко вздохнула, выпустив изо рта струйку