Он [оратор] распознаёт духовное и невидимое из чувственного и видимого и чувственный и видимый мир из невидимого и сверхчувственного, потому что видимое — образ невидимого и невидимое — первообраз видимого. Представлены нам, говорит некто, образы необразных вещей и виды безвидных, чтобы этот [образный мир] духовно открылся чрез тот [не-образный], а тот — чрез этот и [чтобы] мы отчётливо могли видеть [оба мира] совместными или один в другом, изъясняя[222] их словом истины. Оратор представляет сияющее, как солнце, познание не таинственными и иносказательными словами, но посредством духовного [своего] ведения и силы. С величайшей выразительностью он истолковывает и показывает свойства обоих миров, так как один из них служит нам путеводителем, другой же — вечным Божественным домом, приготовленным очевидно для нас. Божественный философ есть тот, кто чрез деятельность и созерцание непосредственно соединившись с Богом, сделался Его другом и называется таковым, как сдружившийся и полюбивший изначальную[223], творческую и истинную Премудрость выше всякой иной дружбы, мудрости и знания. Филолог, а не совершенный философ (хотя слава тайно присвоила ему имя философа, как говорит великий Григорий) есть любящий и исследующий мудрость [устройства] творений Божиих, но, по сказанному в конце этого [творения], упражняющийся в этом любомудрии не тщеславно, [не] ради похвалы и человеческой славы, чтобы быть любителем не вещества, а естествоиспытательной премудрости Божией.

Книжником же состоит[224] изучивший относящееся к Царству Божию, деятельно занимающийся созерцанием Бога и пребывающий в безмолвии, который из сокровищницы своего сердца выносит новое и старое, то есть евангельское и пророческое, [учение], новозаветное и ветхозаветное, теоретическое[225] и деятельное или законное и апостольское. Эти новые и ветхие тайны деятель-книжник и распространяет, познавши их с помощью богоугодной жизни. Итак, книжник — весь практик и упражняется в телесной деятельности. Божественный же оратор есть тот, который естественно занимает среднюю позицию между познаниями и свойствами вещей и всё духовно доказывает разделительной силой слова. Наконец, истинным философом является тот, который явно и непосредственно в себе самом имеет сверхъестественное соединение с Богом.

128. Без Духа пишущие, говорящие и намеренные созидать Церковь душевны и не имеют Духа (см.: Иуд.1:19), как где-то сказал божественный апостол. Они[226] подпадают проклятию того, который утверждал: «Горе мудрым пред лицом себя самих и разумным пред собою» (см: Ис. 5, 21). И говорят они от себя самих, а не Дух Божий, по слову Господа (см.: Мф.10:20), говорит в них. Проповедующие от собственных мыслей прежде очищения введены духом самомнения в заблуждение. Об этом притча гласит: «Видел я человека, мнившего о себе, что он мудр. Безумный же имеет более его надежду» (см.: Притч.26:12). И ещё завещает нам Премудрость: Не мечтайте о себе (Рим.12:16). Сам исполненный Духа, божественный апостол объявляет, говоря: Мы сами неспособны были помыслить что от себя, но способность наша от Бога (2Кор.3:5). И ещё: «Мы говорим как бы от Бога пред лицом Божиим во Христе» (см.: 2Кор.12:19). Слова вышеназванных[227] [гордецов] неприятны и несветоносны, потому что они произносят их, заимствуя не из живого источника Духа, но из своего сердца как некоторого тинного болота, питающего змей, пиявок и лягушек плотских страстей, надменности и невоздержания. Вода их знания зловонна, мутна и тепловата, и пьющие её, испытывая головокружение, омерзение и тошноту, отвращаются от неё.

129. «Мы — тело Христово, — говорит божественный апостол, — и члены порознь» (см.: 1Кор.12:27). И опять: Одно тело и один Дух (Еф.4:4), как и названы. Как тело без духа мертво и нечувствительно, так и умертвивший себя страстями чрез нерадение о заповедях по крещении становится чуждым действия [благодати] и непросвещённым Святым Духом и Христовой благодатью. В силу веры и возрождения он имеет духа, но [дух] в нём недвижим и недеятелен вследствие его душевного омертвения. Душа [у человека] одна, но членов тела много. И всеми она владеет, животворит их и движет способных принимать жизнь. Те же члены, которые по какой-либо случайной болезни иссохли, [те] она хотя и держит собой, но безжизненными и бесчувственными, как мёртвые и неподвижные. Так и Дух Христов, весь пребывая во всех членах Христовых неслитно[228] и действуя, оживотворяет те из них, которые в состоянии быть участниками [благодатной] жизни, и по немощи разобщившихся с Ним человеколюбиво удерживает, как собственные члены. Потому всякий верный[229] есть участник сыноположения Духа по вере, но остаётся без действия Его и непросвещённым, лишившись света и жизни Иисусовой вследствие беспечности и неверия. И, несмотря на то что каждый верный — член Христов, имеет Духа Христова, тем не менее иной пребывает неоживлённым действием и движением благодати, как неспособный к её приятию.

130. Мы утверждаем, что существует восемь основных[230] предметов созерцания: первый — Бог безвидный, безначальный, несотворённый, Причина всего, Троическое Единое и пресущественное Божество; второй — порядок и строй [жизни] разумных сил; третий — устройство существующего; четвёртый — домостроительное схождение Слова; пятый — общее воскресение; шестой — страшное второе Христово пришествие; седьмой — вечное мучение; восьмой — Царство Небесное. Четыре [первых предмета созерцания] — прошедшие и уже бывшие, и четыре [последних] — будущие и ещё не осуществившиеся. Все они ясно созерцаются и находятся [в памяти] у приобрётших с помощью благодати полное очищение ума. Приступающий к ним без света [благодати] пусть знает, что он построяет фантастические образы, а не созерцания, обольщая себя и обольщаясь мечтательным духом.

131. Здесь, по возможности, необходимо сказать и о прелести, так как по богатству[231] и разнообразию своих козней и засад она многими нелегко распознаётся и почти непостижима. Прелесть, говорят, обнаруживается в двух видах или, лучше, приходит[232] и приражается в отношении к мечтанию и действиям [людей], хотя начало и причину имеет в одной гордости. Первый вид [прелести] бывает началом второго, а второй — началом третьего или исступления. Началом фантастического созерцания является самомнение, обусловливающее представление Божества под каким-нибудь образом. За самомнением следует прелесть, [ведущая] к заблуждению по причине мечтательности. Мечтательная прелесть порождает хулу, и после того от необычайных признаков во время бодрствования она производит робость, называемую трепетом и смущением души. Таким образом, за чрезмерной гордостью следует прелесть, за прелестью — хула, за хулой — робость, за робостью — трепет, за трепетом — противоестественное исступление ума. Это первый образ прелести от мечтаний. Второй вид прелести по отношению к действиям таков. Своё начало он имеет в сладострастии, рождающемся обычно от естественной плотской страсти. От сладострастия же происходит необузданный порыв к