уходит домой строго по расписанию, а в последнее время, говорят, поселился в центре. Нам было интересно, кого же он взял под опеку.

– Правда?

Я с сомнением посмотрела на 126‐го. Он отвел взгляд.

– Да он даже редко выходит. Вот непонятно, чем ему так нравится столовская еда.

– А другие оценщики обычно едят не в центре?

– Если не нужно проводить диагностическую оценку – конечно.

Я задумалась. Значит, 126‐й задерживается в центре чаще других. Еще один из коллег продолжил, с интересом глядя на меня:

– Вы быстро адаптировались. Всего неделя, а уже так свободно общаетесь!

– Это все потому, что эксперт мне помогает, – ответила я.

– Вы же та, кого спасли в последний момент, верно?

– Да.

126‐й поспешил ответить вместо меня, и только тогда я поняла, что «та, кого спасли в последний момент» – это обо мне. Но ведь я сама выбрала тяжелую жизнь на Окраине… Разве это можно назвать спасением? Но я не решилась перебить их и озвучить свое сомнение.

– Вот почему их двадцать один. Когда при экстренном спасении число превышает двадцать, мне приходится брать еще одного. Вы привели ее по собственному решению?

– Да, об этом доложено и главному оценщику.

– Если бы кто‐то другой поступил так самовольно, вышла бы большая неприятность.

Улыбка 126‐го стала натянутой. Один из собеседников едва заметно кивнул в его сторону:

– У оценщика номер сто двадцать шесть с главным экспертом, как-никак, особое взаимопонимание.

– О привилегиях не идет и речи.

– Но все же благодаря этому спасению вы прилично закрыли рабочие часы, верно?

126‐й приоткрыл рот, но застыл: вроде нужно было ответить, но слов найти он не мог.

– Вы, случайно, не начали всерьез готовиться к повышению?

– Нет, даже не думал о таком.

126‐й покачал головой, и на его лице снова появилась вымученная улыбка.

– Да что вы, достаточно посмотреть, как главный оценщик благоволит сто двадцать шестому.

Они как будто хвалили 126‐го, но выражение его лица все сильнее увядало.

Подтекст.

Мы проходили его на этой неделе: у слов есть внешний смысл и скрытый, и они могут не совпадать. Похоже, сейчас как раз не совпадали. Скрытый смысл ранил 126‐го. Я прищурилась и подавила досаду. Умей я читать подтекст лучше, смогла бы помочь. Но я пока не научилась.

Зато основы разговора с прошлого урока я помнила хорошо. Беседа завершается, когда одна из сторон дает знак, что хочет ее прекратить. 126‐й явно хотел остановиться. Я легонько подтолкнула его локтем. Он вопросительно посмотрел на меня, а я беззвучно шевельнула губами: «Скажи, что не хочешь».

126‐й покачал головой.

«Если не хочешь говорить – так и скажи».

Я не выдержала и произнесла это вслух, но он снова мотнул головой. Странно: меня‐то он учил, как завершать разговор, а сам… Сдержанный и напряженный, он продолжал натужно улыбаться коллегам.

«Сказал бы честно – и все…»

Разве не в этом суть Внешнего? Мы ведь уже живем с открытыми глазами. Как бы то ни было, если 126‐й не хочет говорить прямо, я попробую взять ситуацию в свои руки. Один из экспертов как раз повернулся ко мне:

– Тогда вы, ноль седьмая…

Я отвела взгляд, глубоко вдохнула и отступила назад. Эксперты, привыкшие к поведению людей из Центра, тотчас понимающе кивнули.

– Похоже, мы слишком долго разговариваем. Тяжело вам, да?

Поймав момент, я спряталась за плечом 126‐го.

– Ты в порядке? – спросил он.

Я не ответила. Эксперты сразу попрощались и отошли.

– Все в порядке? Что случилось?

– Если что и случилось, то у тебя.

Я подняла голову с невозмутимым видом. 126‐й растерянно переспросил:

– Что?

– Как что? Ты сам говорил, что закончить беседу может любая сторона. Почему тогда сам так не делаешь?

Прежде чем спросить, я убедилась, что наши собеседники превратились в крошечные точки вдали.

– Они тебе не очень нравятся, да?

126‐й распахнул глаза от удивления. Я подумала, что сказала что‐то не то, и неловко потерла локоть.

– Просто показалось, будто у тебя настроение испортилось. Я-то думала, все оценщики хорошие люди.

126‐й все так же смотрел на меня, широко раскрыв глаза, а потом неожиданно рассмеялся.

– Ты чего смеешься? – смутилась я.

Однако теперь это был настоящий смех, а не натянутая улыбка, когда уголки губ подрагивают. 126‐й смеялся так звонко и открыто, что прохожие оборачивались. Казалось, с его души свалился тяжелый груз.

– Прости, слишком рассмешило, – сказал он, все еще посмеиваясь.

– Ничего страшного.

– Ты права. Не все хорошие. Одного желания мало, нельзя просто так верить любому. Внешний сектор весь такой, а эти люди особенно…

126‐й зашевелил пальцами, будто подбирая слова.

– Ты поняла, о чем они только что говорили?

О том, что 126‐й хорошо работает. О том, что его прочат в главные оценщики. Скрытого смысла я не уловила, но то, что лежало на поверхности, казалось довольно ясным.

– Хвалили? – спросила я осторожно.

126‐й резко покачал головой:

– Нет. Звучало похоже на похвалу, но это не так.

Он разобрал разговор на части, объясняя каждую реплику. Поддевка – мол, тот, кто обычно сразу после работы сбегает, вдруг зачем‐то остался в офисе; обвинение – раз главный оценщик благоволит 126‐му, то ему дозволено больше, чем остальным; и наконец – недовольный намек, будто он старается пробиться в кресло главного оценщика.

Я остановилась как вкопанная, с раскрытым ртом.

– Они вот это имели в виду?!

– Окраина полна лицемерия. Все обязаны вести себя вежливо и приветливо, но за добрыми словами всегда скрывается что‐то другое.

– И тебе это не нравится?

126‐й задумался на мгновение и кивнул.

– Думаю, да. Может быть, и ты потом начнешь это ненавидеть. Внешний сектор в каком‐то смысле не умеет быть искренним. Ты скоро сама поймешь: иногда лучше не подпускать людей по-настоящему близко, даже если делаешь вид, что сблизилась с ними.

– Кажется, понимаю. Ты про то самое «всегда улыбаться»?

126‐й тяжело вздохнул и пожал плечами.

– Утомительно, но так проще для всех.

Для меня это звучало странно. Если 126‐й устал, можно ли говорить, что это «проще для всех»? Наверное, я пока не понимаю, но скоро пойму.

Хотя кое-что хотелось прояснить прямо сейчас, и я подошла ближе.

– Можно задать тебе вопрос?

– Конечно, – сказал 126‐й, скользнув взглядом по моему лицу.

– Что значит «спасение»?

– Ах это… – начал он, но вдруг показал рукой вперед: надо было переходить дорогу. Уже на середине проезжей части он заговорил снова: – Я говорил, что обычно центр выбирает двадцать человек. Так вот, помимо этого, у каждого оценщика есть личное право. Обычно тщательно проверяют, сможет ли человек приспособиться здесь, и только после этого