долго, так, что Мотя, уже стоявшая на крыльце, выразительно кашлянула в кулак.

— Доброй ночи, Александра Николаевна.

— Доброй ночи, Пётр Ильич.

Он уехал. Я слышала, как заскрипели по снегу полозья, удаляясь.

— Ну и ну, — сказала Мотя, когда мы поднимались по лестнице. — Держал-то как.

— Мотя.

— Что, Мотя? Думаю, Пётр Ильич ждёт возвращения Михаила Константиновича, чтобы испросить у него позволения ухаживать за тобой, — она отпёрла дверь и, пропуская меня вперёд, добавила вполголоса: — Сашенька, поверь мне, старой, Громов-младший — не то что иные прочие. Он за тебя и в огонь, и в воду.

* * *

Воз с мотором добрался до Литейного ночью. Тяжёлые сани шли от заставы шагом, вдвое дольше нашего. Услышав со двора голоса, я накинула шубу и вышла на заднее крыльцо.

Во дворе горели два фонаря. Ворота каретного сарая стояли распахнутыми, и четверо мужиков, кряхтя и переругиваясь вполголоса, сгружали железо по дощатому настилу.

Костович командовал так, будто сгружали не мотор, а больного: «Легче, легче! Под маховик вагу подведи! Не кантовать, тебе говорю!»

Парфён светил фонарём и взирал на всё это с большим сомнением, а когда чугунная махина глухо ухнула на подложенные брусья, перекрестился.

— Ну вот, — Огнеслав Степанович степенно обошёл разложенные по сараю узлы, поправил рогожу на цилиндрах и улыбнулся мне устало и светло. — Доехал. Теперь, Александра Николаевна, дело за малым: разбудить.

— Разбудим, — ответила я, с трудом сдерживая зевок.

От гостевой комнаты изобретатель отказался наотрез, велел постелить ему тут же, при сарае, жаровню поставить, чем поверг Мотю в тихий ужас.

А я, заходя в свою комнату, поймала себя на странной мысли, что там, в холодном сарае, лежало наше железное будущее. И как же хотелось верить, что оно будет не таким мрачным, каким я его знала по учебникам истории.

Глава 6

Степанида привезла перспективных архитекторов к десяти, как и уговорились.

Я приняла их в своём кабинете. Первым вошёл Щусев. Совсем ещё молодой, щуплый, в вычищенном, но заметно поношенном сюртуке. Поклонился коротко, без подобострастия, и тут же, не удержавшись, стрельнул глазами по стенам — по развешанным листам с фасадом доходного дома, по Бегунку, стоявшему у окна и сейчас накрытому тканью.

Лидваль шагнул следом, и разница бросилась в глаза сразу. Этот был старше, лет двадцати четырёх, одет скромно, но удивительно аккуратно: накрахмаленный воротничок, сапоги начищены до зеркального блеска, волосы причёсаны волосок к волоску. Поклонился размеренно, представился полным именем и застыл в спокойном ожидании, сложив руки перед собой. Ни любопытства напоказ, ни волнения.

— Садитесь, господа, — я указала на стулья напротив своего стола. — Степанида Кузьминична рассказала вам, чем занимается наше бюро?

— В общих чертах, — ответил Лидваль. — Проекты доходных домов, перестройки, обмерные работы. И, если позволите заметить, о бюро говорят.

— И что же говорят? — заинтересованно приподняла брови я.

— Разное, — он позволил себе лёгкую улыбку. — Что чертежи выходят скорее и чище, чем у иных известных мастерских. И что хозяйка бюро — женщина, чего не было ранее.

— Как видите, и женщины случаются в столь непростом деле, — я едва удержалась от смеха, настолько обескураженно прозвучали его слова. — Вас это смущает?

— Меня смущают дурно выполненные заказы и сорванные сроки, — быстро ответил Фёдор Иванович, поняв, что ляпнул что-то не то. — Прочее меня не касается.

Щусев тем временем не выдержал: он уже стоял у стены и рассматривал проект больницы Морозовой, специально туда прикреплённый, я заметила как он, сосредоточенно нахмурив брови, водил пальцем по веерным крыльям лечебницы, явно позабыв, где находится.

— Это же… — он обернулся ко мне. — Прошу простить. Это палатные корпуса? Отчего они развёрнуты веером, а не поставлены в линию, как принято?

— А вы как думаете?

Молодой человек сощурился, размышляя.

— Солнце, — ответил он. — Каждое крыло ловит свет. И больные из окон не глядят в стену соседнего корпуса… — он запнулся и докончил тише, уже не мне, а больше себе: — И прогулочные дворы между крыльями укрыты от ветра. Это очень хорошо придумано!

— Садитесь, Алексей Викторович, — сказала я, пряча улыбку. — Побеседуем.

Дальше разговор пошёл по делу: что умеют, что чертили, у кого учились, сколько часов готовы работать. Щусев отвечал горячо, срываясь с ответа в рассуждения — за душой у него не было ни гроша, зато было упрямство и голодная жадность к работе, которую не подделаешь. Лидваль отвечал коротко, по существу.

— Теперь главное, — сказала я, когда с расспросами было покончено. — В бюро вы увидите инструменты и приёмы работы, которых нет больше нигде. О них не говорят на стороне. Никому. Каждый, кто поступает ко мне, подписывает обязательство о неразглашении, и нарушение его я буду преследовать по суду, невзирая на лица. Подумайте, прежде чем соглашаться.

До подписания договоров я устроила пробу. Положила перед каждым по листу, по карандашу и назвала задачу: фасад в три окна по осям, ворота слева, обмерять нечего — набросать от руки, как видится, четверть часа сроку. Проба была с двойным дном: мне не фасад был нужен, а то, что они придумают.

Щусев закончил раньше срока. Рисунок у него вышел живой, с нажимом, с тенью, наброшенной в три штриха, — и с ошибкой в пропорциях ворот, которую он увидел сам, едва отодвинул лист, и тут же честно ткнул в неё пальцем: «Вот здесь вру». Лидваль работал все пятнадцать минут, не поднимая головы. Его фасад получился скучнее, но… безупречнее: оси выдержаны, линии одной толщины, надписи ровные, как печатные. Два инструмента, подумала я. Одним рисовать замыслы, другим доводить их до совершенства.

О жалованье поговорили в конце, с каждым отдельно.

Лидваль выслушал моё предложение, помолчал и спокойно назвал свою цену — на четверть выше.

— Отчего же я должна платить вам больше, чем Алексею Викторовичу? — полюбопытствовала я.

— Оттого, что за моими листами не нужно проверять, — ответил он без тени хвастовства, как сообщают прогноз погоды. — Это сбережёт время того, кто будет проверять. Ваше время, сударыня.

Давным-давно я пришла к выводу, что если не жадничать, платить работникам по совести и давать нормальные выходные, то они никуда не сбегут и будут служить верой и правдой, потому и не стала сильно торговаться. В итоге мы сошлись посередине, и