осторожного выхода. Сказать «нет» — солгать и потерять момент, который не повторится.

— Есть несколько мыслей, Борис Евсеевич. Не все доведённые. Хотел бы сначала проверить — записать аккуратно, посмотреть в литературе, — прежде чем выкладывать на стол. Чтобы не сказать глупости.

Черток смотрел долго, потом у уголка его рта что-то чуть сдвинулось — не улыбка, но примерно в ту сторону, в четверти шага от неё.

— Хороший ответ. Когда проверите — приходите. Не торопитесь, но и не закапывайте. Через неделю, через две — приходите.

Черток откинулся на спинку стула и глянул в сторону окна, потом обратно.

— Ефремов. У нас сейчас работает группа по автоколебаниям — три человека, ведущий Семихатов. На вашем уровне они недокомплектованы. Я вас включаю четвёртым — на ваш участок изоляции и заземления, с акцентом на динамические нагрузки. Семихатов знает, я ему сегодня скажу — устраивает?

— Устраивает, Борис Евсеевич. Спасибо, — сказал Аркадий, удерживая голос ровным.

— Не благодарите, будет тяжело — идите, — ответил Черток, не поднимая взгляда.

Он встал, взял папку и пошёл к двери. На полпути вспомнил про Калинкина и остановился на секунду. Взвешивал это ещё в коридоре первого отдела и не решил; теперь решил — передать. Промолчать значило бы обмануть Калинкина без всякой выгоды для себя, а Чертоку он и так уже всё про себя показал: справкой, профессором Никитиным, репликой про полтора часа. Ещё один шаг картину не менял.

— Борис Евсеевич. Калинкин просил передать — у них всё в порядке.

Черток поднял на него глаза и смотрел без удивления — как смотрят на что-то привычное.

— Хорошо.

Аркадий вышел.

Семихатов остановился у его стола около шести вечера, когда зал уже начинал пустеть, — невысокий, в очках, лет тридцати пяти, с манерой стоять немного вполоборота, как люди, привыкшие к тому, что их всегда ждут ещё где-то.

— Ефремов. Борис Евсеевич передал. Завтра в десять у меня — познакомлю с ребятами, расскажу, чем занимаемся.

— Понял, в десять буду, — ответил Аркадий.

Семихатов развернулся и ушёл, а Владимир Иванович через стол, негромко, сказал:

— Поздравляю, Аркадий, — сказал Владимир Иванович, — это серьёзно.

— Спасибо, Владимир Иванович.

* * *

В общежитие он вернулся к восьми, снял пиджак, повесил на спинку стула, сел на кровать. За стеной Пашка двигал чем-то — стул, или стол, или коробку, — и через три минуты пришёл знакомый стук: три коротких, один длинный. На пороге стоял Пашка в расстёгнутой рубашке, в руке газета.

— Аркаш. Слышал — тебя в группу Семихатова включили?

— Да, включили, — сказал Аркадий.

— Поздравляю, — выговорил Пашка ровно, без интонации.

Не то чтобы холодно — просто там, где раньше была теплота, теперь было пусто, как окно без занавески: не холод, но стекло. Пашка смотрел куда-то в сторону, не на него, потом отвернулся.

— Ну ладно. Иди отдыхай, — сказал он и закрыл дверь.

Аркадий постоял у двери. Что-то прошло между ними, и он не знал точно — когда. В субботу ещё было нормально, в воскресенье он уехал, а Пашка остался, а сегодня — вот это.

Сел за стол.

Достал коленкоровую тетрадь, пролистал назад до самой обложки — там лежал сложенный лист, который он положил четыре дня назад, с четырьмя словами: «Не предать. Не соврать. Помнить зачем». Вынул, развернул, положил перед собой и спросил себя: что нарушил за два дня?

Не предать — пока никого не предал, ни Светлану, ни Пашку. Ни один из людей, которые здесь своим считали Аркадия, не получил от него ничего, что могло бы им навредить.

Не соврать — соврал. Профессор Никитин из Бауманки, факультативный курс, пятьдесят пятый год. Этого профессора не существует. Черток может проверить — не в этом месяце, но когда-нибудь.

Помнить — помнит: Светлана произнесла «ты другой», и он это помнит; Пашка поздравил без теплоты, и он это тоже помнит; и папка Калинкина лежала на столе, не убранная.

Зачем — это самое трудное. На сегодня ответ один: иначе неинтересно жить во второй раз. Это не очень достойный ответ, и через месяц спросит себя снова. Он сложил лист, убрал обратно под обложку.

Подошёл к окну, открыл. Двор — тот же жёлтый фонарь, тот же кусок дорожки, та же скамейка у крыльца соседнего корпуса, двое курят, облокотившись о перила. Сверчки за липами, далёкий гудок электрички, тёплый вечерний воздух. Всё то же, что в субботу, всё те же звуки — только теперь это был его шестой вечер у этого окна, а не четвёртый. Шесть дней — это уже моя жизнь, не его.

Он взял чистый лист и записал несколько строк для себя: что вспомнить из теории по автоколебаниям, какие учебники смотреть, что в литературе уже должно быть к 1957-му, а что пока нет. Завтра в десять Семихатов познакомит с ребятами — точка, через которую можно войти в настоящую работу.

Сложил лист, убрал в тетрадь к четырём словам, закрыл окно (стало прохладно) и лёг на кровать. Перед сном — одна мысль, спокойная, почти деловая: надо жить так, как будто папка пустая, и помнить, что она не пустая, и держать эти две задачи одновременно.

Лампа погасла, и последнее, что он успел увидеть перед тем как закрыть глаза, — календарь на тумбочке с датой понедельника, двадцать второго июля; шесть дней прошло, завтра — десять утра, кабинет Семихатова, группа, и где-то рядом невидимая папка, в которой уже не первый листок.

Глава 5. Спутник на вибростенде

Июль кончился без события.

Расширенная справка сдана, принята, подшита — Владимир Иванович произнёс «хорошо» и унёс в папку. В рабочей группе Семихатова Аркадий третью неделю подряд сидел третьим от стены, слушал, делал пометки на полях черновика и молчал, когда хватало ума молчать, и говорил, когда говорил с опорой на цифры. Семихатов ни разу не попросил его ускориться, и это было либо хорошим знаком, либо означало, что темп ещё не тот, который стоит замечать. По первым двум неделям Аркадий склонялся к первому варианту; к концу августа — всё чаще ко второму.

Август в Калининграде стоял жаркий и пыльный. Форточки