плохо. Пальцы сами собой потянулись к блокноту. Он уже собирался открыть его, когда рядом тихо отодвинули стул.

— Добрый вечер, доктор Леван, — приветствовал спокойный низкий голос на слишком хорошем английском.

Антон поднял голову.

Перед ним сидел мужчина лет пятидесяти. Темное пальто, простая белая рубашка, вокруг шеи — черный воротник с белой полоской. Лицо не то чтобы мягкое, а скорее собранное, с усталостью в уголках глаз, как у людей, у которых слишком много чужих историй в голове.

— Мы знакомы? — осторожно уточнил Антон, тоже переходя на английский.

— Пока нет, — мужчина улыбнулся чуть иронично. — Но мы давно знаем о вас в профессиональном аспекте. Позвольте… — он достал аккуратно сложенную карточку и положил на стол.

На карточке было напечатано: «P. Laurent de Roche, O. P. Ordre des Prêcheurs».

Антон моргнул.

— Dominicanus, — вслух уточнил он.

— Ваша латынь на превосходном уровне, — кивнул тот. — Да. Отец Лоренце де Рош, Орден проповедников. Но это не очень важно.

— То есть ко всему прочему у меня теперь еще и священники, — сухо отозвался Антон. — Обычно они появляются ближе к финалу.

— Иногда — ближе к середине, — спокойно парировал Лоренце. — Могу я к вам присесть? Или вы предпочитаете, чтобы я ушел и оставил вас наедине с тем, что вы увидели сегодня в архиве?

Антон почувствовал, как напрягается спина.

— Откуда вы знаете… про архив?

— Париж — старый город, доктор Леван. Здесь многое знают стены. А некоторые люди — тоже. Хранитель типографии Леванов является давним знакомым нашего ордена. Вчера он отправил нам короткое сообщение: «Пришел. Читает Исаака. Реагирует». — Лоренце чуть наклонил голову. — Вы напугали его тем, как бледно выглядели над газетой La Presse.

Антон смотрел на него несколько секунд, оценивая.

Сектант? Фанатик? Разведка?

Ничего не сходилось. Перед ним сидел не мистик с горящими глазами, а человек, который привык работать с фактами, только факты у него другого рода.

— Вы следите за этим домом? — поинтересовался Антон.

— Да, мы скорее наблюдаем за некоторыми интересными для нас точками, — аккуратно поправил Лоренце. — Дом Левана — одна из таких точек. И не только дом. Люди, связанные с ним. Их потомки.

Он сделал паузу.

— Вам сказали в архиве, что Исаак — «человек, который не должен был выжить»?

— Да.

— Мы это зафиксировали почти двести лет назад. И до него тоже кое-что.

Антон сжал пальцы на чашке.

— Что вы от меня хотите? Если вы пришли сказать, что я во власти дьявола, то… — он усмехнулся, но смех вышел сухим. — Вы немного опоздали. Очередь уже есть.

— Прямых слов мы стараемся избегать, — спокойно ответил Лоренце. — Наш орден — всё-таки не комедийный театр. И, честно говоря, мы не любим поспешных диагнозов.

Он наклонился вперед.

— Я пришел сказать, что вы не первый, кто идет по этой цепочке. И, возможно, последний, у кого еще есть шанс разорвать ее.

— Цепочке? — Антон откинулся на спинку стула. — Вы говорите прямо как мои типичные клиенты. Они тоже любят слова «цепь», «родовая вина», «проклятие». Я много лет зарабатывал на том, чтобы объяснять им, что это либо биология, либо психика.

— И очень успешно, насколько мы можем судить по вашему банковскому счету, — без тени иронии констатировал Лоренце. — Мы знакомы с некоторыми из ваших работ, доктор Леван.

Антон прищурился.

— Вы читали мои статьи?

— Те, что касались повторяющихся трагедий в семьях, особенно на стыке религиозных практик и психотравмы. Для нас — это профильная тема.

Он сделал глоток воды и продолжил:

— И знаете, что нас всегда интересовало больше всего? Не сами трагедии. А моменты, когда людям дают выбор. И они каждый раз выбирают продлить свою муку вместо того, чтобы оборвать ее.

Антон почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Это было слишком похоже на то, что он прочел у Евы и Исаака.

— Вы хотите сказать, — медленно произнес он, — что история моей семьи… была у вас в досье?

— Частично, — честно признался Лоренце. — Мы не знаем всей линии. Документы терялись, города горели, семьи меняли фамилии. Но несколько ключевых точек мы зафиксировали. Париж, середина XIX века. Варшава, сорок пятый. Некоторые исповеди, в которых звучала фраза «форма желает крови».

Он посмотрел прямо Антону в глаза.

— FORMA VULT SANGUINEM. Вы видели это сегодня, верно?

Щека у Антона дернулась.

— Видел, — коротко ответил он.

— Мы тоже, — Лоран аккуратно вытащил из внутреннего кармана сложенный лист и развернул. — Это копия записи из исповеди человека, жившего за полтора века до Исаака. Священник, ее писавший, не понимал латыни так, как понимал тот, кто говорил. Но он честно передал: «Голос сказал: „FORMA VULT SANGUINEM“».

Антон всмотрелся в копию. Почерк был другой, не тот аккуратный шрифт, что на обрывке из архива, но слова — те же. От этого стало только хуже.

— И вы… двести лет собирали подобные штуки и ничего не предприняли? — спросил он. — Просто наблюдали?

Лоренце выдохнул.

— Мы — не тайная полиция Бога, доктор Леванов. И не охотники за чудовищами. Хотя некоторым так хотелось бы про нас думать.

Он чуть улыбнулся уголком губ.

— У нас есть внутренняя комиссия. Неофициальная. Мы называем ее комиссией по духовным цепям. Мы изучаем случаи, когда выбор, вина и последствия тянутся через поколения, как выстрел, рикошетящий по векам. Мы можем собирать информацию, иногда — подсказывать людям. Но мы не имеем права решать за них.

Он сделал паузу и добавил:

— Случай вашей семьи — один из самых длинных, которые мы знаем.

Антон сжал зубы.

— Вы говорите «случай», как врач говорит «клинический эпизод». Только здесь вместо диагнозов — чужие смерти.

— В каких-то смыслах, — спокойно согласился Лоренце. — Но есть отличия. — Он чуть наклонился вперед. — У болезни нет воли. У Формы есть. Это мы поняли не сразу.

Эта фраза отозвалась тем, что Антон уже сам записал в блокноте. Неприятное совпадение.

— И вы думаете, что эта… Форма связана с моей семьей? — спросил он.

— Я думаю, — тихо ответил Лоренце, — что ваша семья — одна из тех, кто когда-то заключил с ней соглашение. Возможно, не понимая, с чем имеет дело. Возможно, в отчаянии, — он наклонился еще ближе. — И еще я думаю, что каждые несколько поколений появляется тот, кто стоит перед выбором: продлить это соглашение или оборвать. Исаак выбрал продлить. Ева — тоже. Вы… еще нет.

Слова нависли, тяжёлые, как воздух в Кайенне.

— Допустим, я поверю, что вы не сумасшедший, — медленно протянул Антон. — Что вы не сектант и не конспиролог. Допустим, я признаю, что-то, что со мной происходит, выходит за пределы того,