что я привык называть психикой, — он провел рукой по лицу. — Что дальше? Вы ожидаете, что я приму обет, откажусь от всего и буду молиться, пока меня не отпустит?

Лоренце покачал головой.

— Если бы всё решалось молитвой, в нашем ордене было бы меньше седых, — он на секунду улыбнулся. — Нет. Мы ожидаем, что вы продолжите делать то, что умеете лучше всего: расследовать. Просто объектом расследования станет не клиент из Милана и не род из Ганновера, а ваша собственная линия. И вам нужно идти дальше назад.

— Назад… Но куда? — Антон почувствовал, как в груди сжалось. — У меня больше нет точек. Париж, Кайенна, дневник Евы — это всё, что у меня есть.

— После работы в архиве у вас действительно не возникло новых направлений? — тихо уточнил Лоренце.

Антон вспомнил. Венеция вспыхнула в голове сама собой: запах затхлой воды, огонь в окне, девочка, которая делает вдох. Но это было видение. Не факт. Картинка, а не адрес.

— Видения — не доказательства, — отрезал он. — Я вижу то, что Форма хочет мне показать. Это не значит, что я знаю, где искать.

— С этим трудно спорить, — признал Лоренце. — Тогда у нас есть кое-что, чего нет у вас.

Он достал из портфеля тонкий конверт, бежевый, с плотной бумагой.

— В начале восемнадцатого века один священник в Венеции отправил в Рим отчет. В нём он описывал случай, который тогда назвал «договором о жизни, заключенным без ведома Бога».

Антон поднял бровь.

— Звучит драматично.

— Он был венецианцем, — спокойно ответил Лоренце. — Там всё звучит драматично.

Он развернул конверт, достал несколько копий и положил перед Антоном.

— В отчете говорится о врачевателе, который спасал людей во время чумы. О книге, привезенной из Праги, — книге о Форме. И о том, что после этого случая в его семье начались странные совпадения с вашим современным определением «паттерна жертвы».

Антон смотрел на бумаги.

Слова «Венеция», «чума», «книга из Праги» вдруг соединились с тем, что он созерцал в видении, как два слоя, наложившихся на одну фотографию.

— Вы хотите, чтобы я поехал в Венецию, — почти констатировал он.

— Я хочу, чтобы вы знали, что следующая встреча с Формой состоялась именно там, — поправил отец Лоренце. — И что, возможно, именно там вы найдете след книги, с которой всё началось.

Он постучал пальцем по копии отчета.

— В нём нет фамилий. Священник оставил только инициалы и должность. Но мы знаем, что эта линия через пару поколений связалась с Парижем. А дальше — вы уже видели.

Антон молчал. В его голове медленно проступала новая цепь:

Кто-то в Венеции → Исаак → Ева → Ванда/Мария → он.

— Почему вы сами не поехали? — спросил он. — Если знаете об этом факте так долго.

— Мы ездили, — спокойно ответил Лоренце. — После войны. После первой. После второй. Люди меняются. Город меняется. Документы исчезают. Но…

Он выдержал паузу.

— Есть вещи, которые открываются только тем, кто в цепочке. Не наблюдателям со стороны.

Антон усмехнулся безрадостно.

— Удобно. Бог не пускает посторонних в серверную.

— Не уверен, что это он, — тихо заметил Лоренце. — Если честно, мы всё меньше уверены, что это в рамках привычной нам demonologia, — он посмотрел на Антона серьезно. — Мы не пришли сделать из вас послушника или агента. Мы пришли, потому что видим: вы уже внутри. И если вы начнете бежать, кто-то другой в будущем придет на ваше место. Может быть, тот, кто вам дорог.

Образ Агаты вспыхнул сам собой. Ее рука на его щеке, тихое «просто вернись». И что-то еще. Насмешливый голос Формы: «Ты не убежишь».

Антон сжал пальцы в кулак, чтобы не смотреть на ожог.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, я поеду. Допустим, в Венеции есть след. Допустим, вы не врете и не играете, — он посмотрел Лоренце прямо в глаза. — Что вы получите, если я… если мне удастся оборвать эту цепочку?

На лице Лоренце мелькнула усталость, такая человеческая, что Антон на секунду увидел в нём не фигуру ордена, а просто мужчину, прожившего много чужих историй.

— Возможно, — сказал он, — на несколько душ меньше придется утешать, — он поднялся. — А возможно, и ничего. Мы привыкли к тому, что наш труд похож на работу метеоролога. Мы видим шторм, предупреждаем, иногда помогаем закрыть окна. Но управлять ветром мы не умеем.

Он положил конверт ближе к Антону.

— Здесь всё, чем мы можем с вами поделиться, не нарушив собственных обетов. Отчет из Венеции. Карта квартала. И… один текст, который мы не смогли расшифровать. Возможно, вы сможете. Вы привыкли к лабиринтам.

Антон кивнул.

— И еще, — добавил Лоренце, уже отходя. — Не отвечайте на сообщения. Ни на те, что на латыни, ни на другие, — он на секунду задержал взгляд на левой руке Антона. — Она питается энергией людей, которые с ней заговаривают.

И ушел…

* * *

Когда дверь номера закрылась за Антоном, возникло ощущение, что он занес в него не только конверт, но и еще пару чужих веков. Он разложил всё на столе. Слева — дневник Евы. Справа — копии мемуаров Исаака. Посередине — конверт ордена.

Он медленно вытянул из него бумаги. Копия отчета венецианского священника. Нечеткая карта квартала, где мелким крестиком была отмечена маленькая точка возле канала. Лист с фразой на латыни, написанной другим почерком, не тем, что FORMA VULT SANGUINEM.

Он прочитал вслух:

— Sequere aquam, sequere sanguinem (Следуй за водой, следуй за кровью).

Очень похоже на чью-то издевку. Антон сел, уперся локтями в стол. Перед ним, как на витрине, лежали четыре жизни: неизвестный человек из Венеции, печатник из Парижа, врач из Варшавы. Каждый в какой-то момент сказал: «Я не должен был, но сделал». Каждый продлил.

«Если я ничего не сделаю, то кто-то после меня будет сидеть над этими же бумагами. Может быть, мой сын. Если он вообще будет», — мысль обожгла сильнее воска.

Он потянулся к телефону, открыл сайт авиакомпании. Пальцы двигались автоматически.

Варшава — Париж. Париж — Венеция.

Рейс на завтра, ближе к полудню. Он ввел данные карты, нажал «подтвердить». Экран мигнул: «Ваш билет оформлен». Внизу, в углу, как насмешка, всё еще мелькало старое уведомление: «Non fugies».

Антон посмотрел на него и вдруг поймал себя на том, что улыбается — не весело, криво.

— Слушай. Кто или что бы ты ни был. Я и не собирался бежать, — сказал он в пустоту. — Я хочу довести дело до конца.

Форма, если она слушала, ничего не ответила. Только ожог на ладони чуть потеплел, будто подтверждая, что шаг сделан правильно