и упала. Я сходила к врачу, тот сказал, что это вывих, и прописал постельный режим на несколько дней. Когда я позвонила в бар, меня спросили, сколько именно дней я собираюсь лежать в постели. Когда я позвонила в агентство, мне сказали, что я могу работать из дома, держа ногу на весу. В баре я работала вчерную, а зарплаты в агентстве мне хватало ровно на проезд до работы. На мое здоровье всем было плевать, их интересовало лишь, сколько дней меня не будет и какие задачи я за это время оставлю без внимания. На работе всем все равно, жив ты или умер. Если б я завтра умерла, главной заботой коллег было бы назначить нового ответственного за рождественскую кампанию. Когда понимаешь, что бо́льшая часть коллег не видит в тебе человека, становится проще не видеть людей в них. Песня заканчивается, я ставлю ее снова и смотрю на правую щиколотку, ту, что когда-то вывихнула. С того самого дня мне кажется, что она толще левой, хотя, когда однажды ночью я поделилась этим с Пабло, он сказал, что разницы не видит. Может, дело во мне. Может, когда я смотрю на свою правую щиколотку, я вижу, что на ней остался боевой шрам, совсем тонкий, какие видят лишь ветераны.

Я еле-еле высиживаю последнюю встречу, из тех, что вполне можно было бы заменить одним-единственным письмом. На выходе у меня нет сил даже проверить почту. В лифте, поднимаясь на свой этаж, я пролистываю записи со встреч, отрывочные фразы и даты, относящиеся к близкому будущему. Всем этим мне придется заниматься, это задачи, которые отнимут у меня следующие дни и недели. Я закрываю блокнот с мыслью, что, если б я умерла, по этим записям можно было бы восстановить картину моей прескучной жизни. Поверить не могу, что Мадрид сияет во всем великолепии августа, а я использую словечки вроде «кик-офф», «статус», «колл» и «бриф».

Я не помню, когда перестала наслаждаться летом на полную катушку, очутившись в плену рамки офисной фотографии, которую любят использовать для корпоративных презентаций. Я смотрю на себя в зеркале лифта и думаю, что выбиваюсь из этого антуража не так сильно, как мне хотелось бы. В девушке, которая глядит на меня из зеркала, нет ничего необычного. Пабло был прав: выгляжу я так себе, как будто заболела. Я понимаю: белое платье мне не идет. Я бледная, потому что несколько дней совсем не была на солнце, а все мои перемещения сводились к дороге из дома на работу и обратно. Глаза красные от электрического света и сухие от кондиционера и экрана. Тело мое будто сжалось, пытаясь остаться незамеченным на многочисленных встречах. Волосы, раньше, до орфидала, ярко блестевшие, потускнели. Я словно ксерокопия той, кем была раньше. Словно одна из офисных людей. Одна из тысяч женщин, которых каждое утро видишь в метро, чья жизнь представляется тебе пустой и печальной. Безликие, вечно изнуренные существа, они цепляются за свои шесть, восемь или двенадцать станций и предаются эскапизму – мечтают о лучшей жизни или читают книги о лучшей жизни. Я перестала ездить в метро, когда поняла, что больше не могу выносить собственного отражения в окнах, между станциями превращающихся в предательские зеркала. И дело было даже не в том, как выгляжу я сама, а в том, что холодным утром, в своем черном пальто и сером шарфе, я постепенно становилась неотличима от остальных пассажирок.

Выйдя из лифта, я любуюсь солнечными лучами, которые, просачиваясь сквозь оконное стекло, даже в офисные интерьеры умудряются вдохнуть немного красоты. Захожу к себе – оставляю блокнот, беру сумку и отправляюсь на обед. Объясняю, будто кому-то не все равно, что сегодня не завтракала и потому уйду на перерыв пораньше, и стремительно выхожу, пока кто-нибудь из коллег не решил ко мне присоединиться и развлекать меня беседой из тех, что ведут в лифте, целый час.

На улице меня встречает неожиданный ветерок: асфальт не пульсирует от жары, кроны деревьев легонько покачиваются. Возможно, будет дождь. Я шагаю минут пятнадцать, прежде чем нахожу приличный парк: это занимает больше времени, чем я рассчитывала, потому что в Мадриде парков слишком мало. Я сажусь на скамейку в тени на площади Ориенте, которая в этот час в августе почти пуста, если не считать пары женщин, которые, как обычно, пришли покормить голубей. Я достаю контейнер с салатом из макарон, тунца и яиц вкрутую. Раньше я обедала в офисе, а потом поняла, что после часа бесед с людьми, с которыми у меня общего лишь то, что все мы успешно прошли собеседование, моя внутренняя батарейка почти полностью садится. Я принимаюсь пожирать содержимое контейнера; голуби косятся на меня краем глаза и жрут свои хлебные крошки.

Паста, тунец и яйца вкрутую. Печальное содержимое моего контейнера, классическое меню офисного работника, не располагающего ни временем, ни воображением, чтобы приготовить что-то поинтереснее, напоминает мне о Рите. Я слегка запрокидываю голову и упиваюсь просачивающимся через ветви деревьев солнцем, отбросив мысли о том, что от ультрафиолета заболею раком. Я не люблю думать о Рите в офисе, но за его пределами время от времени позволяю себе вспомнить ее. Я вытаскиваю Риту из ящика, в который задвинула ее утром, ставлю контейнер себе на колени и закрываю глаза. Я почти ничего не знала о Ритиной жизни, ведь поначалу мы с ней говорили лишь о Достоевском. Ее любимым романом были «Братья Карамазовы», и, в отличие от большинства людей, она-то их правда прочла. Ей очень нравилась фраза «Я люблю человечество, но дивлюсь на себя самого: чем больше я люблю человечество вообще, тем меньше я люблю людей в частности, то есть порознь, как отдельных лиц». Она говорила, что эта фраза напоминает ей о наших коллегах.

Рита мало верила в наших товарищей по офису и использовала выражения «там, снаружи» и «тут, внутри», будто мы жили в двух отдельных изолированных друг от друга мирах. А еще она строила собственные теории о работе: к примеру, твердо верила, что все эйчары страдают каким-то психическим расстройством и наверняка ликуют, увольняя кого-нибудь, а мы, креативщики, все отмечены одиноким детством, в котором фантазия была нашим единственным прибежищем. Остальным нашим коллегам она тоже приписывала выдуманные факты биографии: «Смотри-ка, какой довольный сегодня ходит Карлос из финансового отдела: а все потому, что сегодня пятница, единственный день, когда он трахается со своей девушкой из “Опус Деи”». Или «Я уверена, Майка живет в огромном замке, а ворота сторожат два добермана,