частички своей души… – Пожилой мужчина сглотнул. – Легче никогда не становится. Сколько бы раз ты ни проходил через это, терять ребенка всегда невыносимо. Даже если осознаешь неизбежное, они не начинают значить меньше. Каждая потеря лишает тебя части души, и в конце концов почти не остается ничего, что ты можешь позволить себе потерять, – заявил мой неожиданный биологический дядя осторожно.

Слишком осторожно.

Я была готова поклясться, что его глаза сверкнули в тусклом свете.

– Тысячу лет назад, когда моя последняя дочь скончалась, равно как и сын моего брата, мы поклялись друг другу, будучи на самом дне горя, что больше не заведем детей, которые могли лишь вырасти и разбить нам сердца. И мне очень жаль, Нина. Я не думаю, что наше соглашение как-то повлияло на решение, которое приняли он и твоя… донорша ДНК, но, если есть хотя бы малейший шанс, что это так, я прошу твоего прощения.

Я не могла не посмотреть на Пончика Данки и не представить, каково было бы потерять его. Провести жизнь в радости и счастье с ним и в конце концов лишиться этого. А потом жить дальше, без него.

Это было… Нет.

Нет.

Мои глаза наполнились слезами, когда я пыталась представить это, но с воображением у меня было туго, потому что я не могла даже углубиться в эту кошмарную фантазию. От меня осталась бы одна оболочка. От меня осталась бы лишь крохотная частичка того человека, каким я была сейчас, которая знала бы, что никогда не увидит его снова. Знала бы, чего я лишилась.

Одно дело знать, что он существовал где-то там, и пусть мы были не вместе, и совершенно другое – осознавать, что я никогда не смогла бы обнять его снова.

И Франклин был прав в том, что его клятва могла повлиять на решение брата, но могла и не повлиять. В первом случае малая часть меня понимала его. Хотя это не значило, что я простила бы его за это.

При этом я точно не собиралась портить себе жизнь, обижаясь на людей, которые, в принципе, не особо и волновали меня.

Как только я раскрыла рот, чтобы заверить Франклина в том, что его брат был взрослым человеком, который сам принимал решения, старейшина наклонился вперед, положив руки на колени, и сказал:

– Твоя жизнь – это дар. Просто узнав о твоем существовании, я наполнился такой радостью. Я не верю в страдания из-за «что, если бы», но, если бы я знал, что ты есть где-то в этом мире, я разыскал бы тебя и вырастил.

Эти слова, как ничто другое, заставили меня захлопнуть свой рот и наполнили мои глаза слезами, которых я не ожидала. Данкан прополз между моих ног и прижался к моим икрам, а его «люблю, люблю, люблю» раздавалось в такт моему сердцу.

– Я не жду, что ты будешь рада тому, что я держал это в тайне от тебя, но хочу, чтобы ты понимала, насколько мала была статистическая вероятность того, что мой брат встретится с твоей доноршей ДНК спустя столь много-много лет. Мы не так давно знакомы, но я чувствую в тебе доброту. Я видел ее собственными глазами и слышал о ней собственными ушами от других. Ты жизнь, и ты смерть, Нина, и я ни разу не встречал никого, похожего на тебя, за все миллионы дней, что я прожил на этой земле. Я считаю себя благословенным знанием о том, что в моем роду есть такое дитя, – сказал он мне так, будто я была сделана из тончайшей бумаги.

На краткий миг мне и самой показалось, что это так.

А еще он говорил так искренне.

Тыльной стороной ладони я вытерла глаза, хотя я даже и не заметила, как они наполнились слезами, и кивнула. Что я могла ответить на это? Спасибо? Он не хотел ранить мои чувства, с этим все было ясно, но и я не хотела рисковать и ранить его. Он не виноват в этой ситуации. Но я не чувствовала себя готовой обнять его и назвать своим дядей Франклином.

Это было чересчур.

Мне хотелось думать, что это было бы чересчур для кого угодно.

То, что он сейчас сказал, было приятно услышать, и я испытывала благодарность ему за это. Его слова тронули меня, но… я не знала, чего мне хотелось. Я не знала, что должна была делать со всем этим. И вдруг я остро осознала, чего я точно не хотела – сидеть перед ним и рыдать от смятения, охватившего мое тело и мои чувства.

Я ведь знала, что мои родители не хотели меня. Что они не скрылись подальше, чтобы я смогла жить в этом мире. И большую часть жизни я спокойно мирилась с этим знанием.

Именно поэтому, когда я столь остро ощутила их отсутствие после тридцати с лишним лет, эта ситуация намного сильнее сбила меня с толку.

Не было ни одной причины, почему я должна была чувствовать себя преданной или запутавшейся, но мои душа и мозг не понимали этого.

– Мне нужно… – Данкан положил голову мне на колено, и я нагнулась, чтобы поцеловать его в макушку. Мой голос прозвучал странно, но я не желала корить себя за это. – Спасибо, Франклин, что рассказали мне все это. Мне нужно о многом подумать, но только… Я не виню вас ни в чем. Ясно?

Он кивнул, и я встала, мой Пончик тоже поднялся на лапы. Но я застыла в нерешительности. Спросить или нет?

Хотя мы ведь и так уже были там, да? И он рассказывал мне обо всем, так? Разве можно было бы найти более подходящий момент, верно?

Существовало немало вещей, которые были мне неинтересны, но это мне хотелось узнать. Я посмотрела прямо в глаза Франклина и спросила:

– В древней цивилизации для вас и вашего брата были имена?

Его глаза сверкнули за линзами очков, и тихим-претихим голосом он ответил:

– Его называли Танатос, а я был известен как Гипнос.

Бог смерти и бог сна. Я должна была догадаться.

Я кивнула ему, а потом развернулась, чтобы выйти из комнаты.

Я не успела пройти мимо кровати, когда рука поймала мою, и через миг янтарные глаза встретились с моими. Я посмотрела на Генри, его взгляд блуждал по моему лицу. В морщинках у его рта и в уголках глаз виднелась обеспокоенность.

Я была не единственной, кто расстроился.