ближе, — какое богатство! А на столе чего только не было… Каких только баночек и склянок! Вот бы ей все эти стекляшки — под настойки! А рукописные тексты — целая кипа! Да это же всю жизнь читать — не перечитаешь!

У неё зазудели пальцы: взять бы перо и выводить такие же закорючки!

Он опустил перо в чернила, вытер руку о тряпицу и указал на стул.

Марена села и жадно уставилась на рукописи. И странные загогулины вдруг сложились в слова.

«Н-е-б-о», — прочитала она.

«Я понимаю!»

Она подняла взгляд на Елисея. Его глаза снова испытывающе смотрели на неё.

— Ты обучена грамоте?

— Немножко, — не стала отрицать она, в который раз задаваясь вопросом: кто же я такая?

— И зачем женщине забивать голову глупостями? Ратибор растил тебя определённо странно.

— Так проще изучать лекарское дело, — нашлась Марена. Правды она и сама не знала: кто и зачем обучил её складывать загогулины в слова.

— Зачем же дочери вождя знахарство?

«А я почём знаю?»

— С малых лет я любопытна, барин. Вот отец и учил меня всему помаленьку. Вернее, не запрещал.

— Если он так тебя любил, что ж избавился? Сослал во вражье логово, знахарка?

Марена искренне растерялась, моргнула, закусила губу.

«Проклятье, что ж она не подумала… Любимых дочерей не отсылают к вражьему государю в лекарки!»

Елисей вздохнул, тронул тонкой, точно девичьей, рукой перо, спросил:

— Ты осмотрела мою жену?

— Я пыталась, но она не подпустила меня к себе, — честно признала Марена. — Однако я думаю, что ей и ребёнку…

— Ребёнку?

— Она должна хорошо питаться. Я бы занялась укреплением и очищением её тела, но у меня нет совсем никаких…

— Ты сказала «ребёнку»? — неожиданно повторил Елисей.

Марена не сдержала растерянного смешка.

— Ты не знал, что твоя жена беременна, барин?

— Как ты это определила? — он облизнул нижнюю губу.

— Я видела её живот, — Марена снова усмехнулась.

— Ты считаешь, есть повод для веселья, знахарка?

— Я считаю, что только ужасный муж не заметит беременный живот своей жены. Звёзды на небе изучаешь, а живота не увидел? Что тебе прислуга не сообщила?

— Она… никого к себе не подпускает. И во мне не нуждается. Я пытался, — Елисей опустил взгляд и сцепил пальцы в замок, — быть хорошим мужем, но мы слишком разные. Лучше бы я оставил её в покое. Теперь она умирает по моей вине.

Марена цокнула языком.

— Решил поныть, пока сам сидишь тут и рисуешь? Она умирает, а ты?

Барин вскинул на неё злые, красные глаза.

— Что?

— Я знахарка, а не жрец. Грехи отпускать не умею. Лучше ступай к жене, может, простит.

Он поднялся, двинулся было к дверям, но тут же вернулся, спокойно сказал:

— Я спущусь к ней, а ты пока ступай к Дуняше — пусть выделит тебе спальное место.

Марена тихо рассмеялась, когда дверь за ним закрылась.

«Худшего мужа не придумаешь…»

Но тут же ей самой захотелось это оспорить.

«Конечно, бывает и хуже…»

Её поселили прямо в сенях, в небольшом закуточке, спать постелили на лавке. Марене было всё равно — она не собиралась здесь оставаться, но всё же решила ещё раз заглянуть к Василисе.

Любопытно: может, что-то изменилось после визита мужа?

На поварне её появление встретили с удивлением. Кухарка, уже пожилая, седая, как лунь, даже разволновалась, когда Марена стала заглядывать в деревянные бочки.

— Прости, но тебе сюда нельзя.

— А кому можно? — Марена сунула нос в бочку с квашеной капустой и резко отшатнулась, закрыв лицо руками. — Фу! Ну и вонь!

— Мы ещё не убрали соленья, только сегодня закончили заготавливать, — недовольно заметила кухарка. — Никто не заставлял тебя совать туда свой нос.

Марена огляделась, скользнула взглядом по варенью в миске, по пирожкам в белой мучной пыли, украдкой облизнулась — и наконец увидела то, что искала: множество сушёных трав на верёвочке.

— Я хочу сделать царевне согревающий и расслабляющий напиток перед сном, — Марена подошла к связке и принюхалась к коричневым соцветиям. — Вот это… — она бросила пучок на стол. — Вот это… Ах, ну это можете своим мужикам запарить, если у них мужское бессилие.

Помощницы покраснели, как варёные раки. Кухарка зло нахмурилась.

— Какая бесстыдница! Это где ж такую взяли?

— Где взяли — не ведаю. Но место то рождало лишь самое прекрасное, и среди этого дивного чуда родилась я. Да и там я всех затмила красотой и статью.

— Тоже мне красавица! И покрасивей видала.

— Это когда ж ты их видала? Да поди уже состарились твои красавицы? Лучше травки завари своей государыне, чтобы сладко спала и утром тепло вам всем улыбалась.

— Это когда ж она нам тепло улыбалась? Мы её толком и не видели, как приехала сюда. Спряталась, как мышка, в покоях. Но дело хочешь хорошее сделать, хоть и бесполезное… Ну ладно, — кухарка кивнула. Помощница поставила кипяток на огонь и с интересом посмотрела на Марену.

— Ты очень наглая, ты знаешь? Могла бы с порога сказать, что хочешь, а не совать нос в каждую бочку.

Марена улыбнулась и села на лавку у печи. Зажмурилась, как кошка, потянулась. Впервые с момента встречи с Кощеем она искренне радовалась, что жива.

А была ли мертва? Да какая разница. Лучше и не знать вовсе, что там с ней приключилось.

«Вот сбегу — и забуду этот день как кошмар. Поселюсь где-нибудь в избушке, заведу хозяйство. А может, мужичка найду, покрасивее и поглупее, чтобы вопросов меньше задавал».

Пока стряпухи отвлеклись на заготовки, Марена украдкой макнула палец в малиновое варенье и с удовольствием облизала. А потом стащила пирожок и спрятала за пазуху, и ещё один, и ещё… В этот момент она искренне понимала мужчин, что бросаются на женщин, как животные. Не одобряла, но понимала! Если так кишки крутит от запаха — рук не удержать! Подло, но так сладко.

— Эй! — крикнула стряпуха.

— А зачем они так пахнут? — возмутилась Марена, но назад ничего не вернула.

Когда напиток был готов и запах приятной горечью, она взяла глиняный сосуд и пошла к Василисе. Бегать к Елисею с каждым зельем смысла нет — здесь просто травки, решила она. Постучала прежде, чем войти, но никто не ответил. Тогда