Ветер донёс слова колыбельной, которую она пела раскалывающимся на эхо, дрожащим голосом:

Глазоньки закрой,

Ты в счастливом сне, ой, согреешься,

В колыбельке, ой, будет тебе тепло…

Марена, задыхаясь, бросилась по ступеням лестницы, что вела к башне. Внутрь. По крутой спирали. Слова песни догоняли её:

Расти, славный мой, вместе с вишнею,

Пусть счастлива будет твоя долюшка…

— Нет, нет, нет! Стой, дура!

Ноги запинались о ступени, которые Марена перепрыгивала и перелетала, никогда ещё не желая так обогнать время.

Ноченька к нам идёт,

Малых деточек спатоньки кладёт…

Марена бросилась к окну, задыхаясь от стучащего в горле сердца, и не закричала — прошептала:

— Государыня…

Василиса удивлённо оглянулась, безразличными глазами посмотрела на Марену и, раскинув руки, шагнула в пропасть.

Воздух неожиданно затвердел. Умер ветер и вскрик Марены.

Марена застыла со вскинутой рукой и разинутым ртом. Ни пошевелиться. Василиса больше не падала: лежала на воздухе, раскинув руки, и удивлённо глядела в небо.

— Ничего вам доверить нельзя… Бесполезные… — проворчал кто-то за спиной знакомым вороньим голосом. — Ищи её нить. Что же ты, пряха такая глупая, переродилась? Вниз смотри… Они же не летают. По земле тянутся, к ногам привязаны, а не к голове.

Марена хотела удивиться, возмутиться, задать тысячу вопросов, но даже слова обронить не смогла. Только посмотрела под ноги и действительно по балке тянулись нити: золотая, чёрная да серебряная.

— Одна — будущее, — шептал кто-то за спиной голосом старухи из повозки, но оглянуться Марена не могла, — другая — прошлое, а третья — настоящее. Прошлое уже прошло, а будущее ещё не наступило… Какая нить тебе нужна?

Сначала Марена не понимала. При чём тут нити и пряха? Почему Василиса не падает? Почему мир остановился? Откуда взялась старуха? И почему она снова помогает?

А потом она почувствовала удар по затылку и решила, что мудрее будет послушать старуху, а вопросы задавать позже, если будет кому.

— Думай! Времени уже совсем нет… Я же не всесильна. Устала держать вас, сил нет. Отпущу и она разобьётся.

— Чёрная обрывается у её ног, — заговорила Марена будто сквозь сон. — У серебряной я не вижу начала, а золотая прямо передо мной…

— Хватай!

— Хватать?

— Быстрее же, ну!

— Зачем ты мне помогаешь?

— Хватай! — снова удар по затылку, да такой сильный, что зубы лязгнули. — Дура бестолковая! Опять жизнь себе поломаешь!

— Опять жизнь поломаю?

— Дура!

Резко подул ветер.

Исчезла?

Сила, что удерживала Марену, скатилась по ней, как вода. Ослабли руки, воздух обжёг губы — она смогла дышать и двигаться.

Нить! Золотой блеск потёк между пальцев. Марена сжала пальцы и потянула нить, разрезая ладони до крови. Упала на колени, но удержала. А потом едва не вскрикнула, когда Василиса снова встала на балку и запела колыбельную:

Глазоньки закрой,Ты в счастливом сне, ой, согреешься,

В колыбельке, ой, будет тебе тепло…

Говорить с ней бесполезно, и Марена запела, вторя голосу Василисы, как эхо. Царевна медленно повернулась и замолчала.

— Не убивай своего ребёнка, государыня! — взволнованно проговорила Марена, стараясь ничему не удивляться: ведь ещё недавно она и сама восстала из мёртвых. — Дай ему вырасти. А убьёшь — заберёшь его в пекло. Вместе будете гореть. За что душе безвинной такие муки?

— Ты! Ещё смеешь говорить со мной?!

Марена отрицательно замотала головой.

— Я не смею… Я умоляю тебя остаться, государыня, потому что выход есть всегда.

— Откуда тебе знать? Кто ты такая, чтобы знать?! — закричала Василиса.

Марена помолчала, ловя дрожащие от лунного света блики в глазах Василисы — сумасшедших, больных и тупых от боли, и наконец сказала, балансируя как на подтаявшем льду:

— Я умирала как ничтожество, и кто-то свыше решил, что я заслуживаю ещё одну попытку. Возможно, меня оставили ради тебя, чтобы я оказалась здесь, в этой башне, и протянула руку помощи… Начни сначала. Позволь своему ребёнку жить.

— Как ты тут оказалась?

— Поднялась по лестнице.

— Ты только что стояла внизу, — голос Василисы прозвучал хрипло. — Ты умеешь летать, дочь Ратибора?

— Самое главное: я могу помочь. Я могу тебя вылечить, чем бы ты ни болела… каким бы червь ни разъедал тебе сердце, государыня, я смогу его вытащить. — отчаянно врала Марена, лишь бы не дать Василисе разбиться.

«Ты нужна мне! Я одна против Кощея… Мне нужен хоть кто-нибудь в этом мире, достаточно сильный, чтобы я могла укрыться за твоей спиной! Или за спиной твоего папаши! Не умирай и я вылечу тебя! Я сделаю всё, чтобы тебя вылечить!»

— Никто мне не поможет…

— А твой муж? Мне показалось, он тебя любит.

Лицо Василисы странно дрогнуло, как оскал боли, оплывший в едком пламени. Глаза заблестели.

— Тебе сделали больно? Тебя обидели? Этот ребёнок…

— О нет… — прошептала Василиса дрожащим голосом и неприятно улыбнулась. — Это его ребёнок. Всё случилось добровольно. Меня никто не смеет и пальцем тронуть без моего позволения.

— Он тебе изменил?

— Нет…

— Что он сделал?

Василиса глухо и хрипло усмехнулась.

— Что он сделал? — повторила Марена.

— Он убил нас… Убил нас!

Ох уж эта любовь! Неужели из-за этого стоит прыгать? Что они не поделили? Какая глупость!

— Твой муж не стоит этого…

— Уже ничего не поправишь. Ничего, — голос Василисы превратился в слезливый писк. — Ничего не поправишь.

— Я обещаю, мы найдём выход… Даже если ты не хочешь жить сама, подари сначала жизнь этому ребёнку. Он не должен умереть вот так, не увидев солнца, луны, звёзд, зелёной травы.

— Может, так ему будет лучше… Лучше не знать этой жизни. Этой боли! Лучше не знать каким им он родится.

— Нельзя решать за него…

Губы Василисы задрожали. Она с сомнением посмотрела вниз, где уже собралась толпа, и Елисей, едва дыша, смотрел на то, как его жена стоит на балке под лунным светом и общается со знахаркой.

— Любовь моя… — проговорил он так, чтобы она слышала. — Я умоляю тебя, не прыгай.

Рот Василисы снова исказился от горечи, а глаза зажглись злой решимостью, но то была решимость жить. Она шагнула к Марене и раздался хруст.

Марена ударилась животом об каменный угол оконной арки ещё до того, как поняла, что случилось — аж в глазах потемнело, — и обеими руками вцепилась в надломленную