вот что способно озлобить большинство людей. Казалось бы, крестоносцы наслаждались своей победой. На самом же деле они распинали моего дядю за резню, учиненную над их товарищами.

Самого графа Тулузского, к счастью для него, так и не нашли. А не то он попал бы в весьма щекотливую ситуацию.

Послушайся меня все эти короли и горожане, ни одного из этих бедствий ни за что бы не случилось. Лангедоком сейчас управляли бы не из туманного, глубоко чуждого нам Парижа, а из Сарагосы – это благозвучное название так и просится на язык, даже несмотря на то, что его невозможно выговорить после стакана вина.

Им следовало обнести Мюре траншеями и повести осаду по всем правилам. Впоследствии выяснилось, что запасов пищи и воды в старом городе оставалось лишь на один день и одну ночь, а воды внутри цитадели – лишь на одну ночь. Но даже если бы осада длилась целый сезон, наши люди провели бы это время в свое удовольствие. Для воинов, сидящих в траншее, существует множество развлечений. К примеру, жены, наведываясь к ним из Тулузы, научили бы их вязать. А вскоре, с наступлением осени, зарядили бы дожди, превратив выкопанное ими укрепление в ров с водой, и тогда пошла бы рыбная ловля.

Таковы стратегические соображения. С точки зрения тактики совершенно очевидно, что встань мы лагерем в удачно выбранном месте, вместо того чтобы сосредоточивать силы для массированного удара, совершенно не нужного, де Монфор не попал бы в Мюре или, попав туда, не выбрался бы обратно.

Я оказалась права и испытывала определенное удовольствие, говоря об этом тем из немногих оставшихся со мной людей, живых в достаточной степени, чтобы размышлять на сей счет. Согласна, таковых насчитывалось не слишком много, поскольку мы оставили поле битвы сплошь усеянное мертвецами – по моим подсчетам, их там лежало тысяч пятнадцать, в том числе примерно четыре тысячи наших рыцарей. Несколько сот всадников не в состоянии истребить за какие-то пять минут такое огромное число людей, так что наверняка некоторые из героев погибли, споткнувшись о собственные шпоры или сбитые наземь своими же товарищами.

Я не встречала письменных свидетельств о количестве людей, утонувших в Гаронне или унесенных на несколько лиг вниз по течению и оказавшихся в могучем океане, чтобы затем, достигнув края Мироздания, низвергнуться в бездну. Чаще всего упоминается число десять тысяч, но я не берусь комментировать. Скажу лишь одно: Гаронна прежде была весьма небогата рыбой, но в наши дни она просто кишит форелью, лососем, а угрей и пресноводных креветок из нее хоть корзиной вычерпывай. Русалок там тоже водится вдоволь. А о них, как правило, бывает не слышно до тех пор, пока нет утопленников, – русалки играют с их мертвыми телами, надругавшись над их душами.

Я не удостоилась ни малейшей благодарности за мой дельный совет. Более того, смысл его подвергли искажению.

– Ха! – воскликнули мои оппоненты. – Мы слушали тебя, и вот посмотри, что из этого вышло.

– Вы слушали меня, – возразила я, – но так ничего для себя и не уяснили.

– Ха! – лишь повторили они.

Вот так я впала в немилость, попытавшись стать советчиком по стратегическим вопросам.

Песнь двадцать первая

В которой Железноликий становится анатомическим препаратом и, более того, ему грозит превратиться в атом и уплыть по воздуху, подобно мошкаре

Ничто так не укрепляет в нации веру в себя и своих лидеров, как понесенное ею сокрушительное поражение, особенно когда катастрофа настолько глобальна, что не оставляет места для споров, запирательств или оправданий. Те, кому удалось выжить, сбиваются в одну кучу, подпирают подбородки бочонками или бурдюками, и очень скоро будущее вырисовывается им в гораздо лучшем свете; прошлое так ужасно, а настоящее столь безрадостно, что лишь день завтрашний таит в себе надежду. Так когда еще, в какую счастливую пору испытываем мы столь твердую уверенность в будущем?

После сокрушительного поражения у стен Мюре Раймунд Тулузский снискал благосклонность своих людей. Он сохранил голову на плечах, в то время как все находящиеся рядом с ним ее лишились, а вместе с головой лишились и гораздо более ценных отростков. Топтался ли он в нерешительности на подступах к полю брани или вполне решительно бежал с него, – в любом случае он показывал себя тем, кем и являлся на самом деле – человеком, с которым во время крестового похода нельзя вытворять все, что заблагорассудится, человеком, присоединяющимся к походу при малейшей возможности и одновременно вступающим в весьма действенные союзы со своими могущественными друзьями.

Что же касается той роковой атаки, так он никогда и никого не атаковал по собственной воле, это всем отлично известно. Просто его сбили с истинного пути этот болван из Фуа вкупе с чужеземной братией, пожаловавшей с Пиренеев, откуда всегда приносит скверную погоду. Перроннель из Сен-Тибери и шлюха, на которой она скачет верхом, тоже повинны в случившемся. Обе они – женщины или, по крайней мере, шлюха является таковой, и языки их сбежали вместе с ними. К счастью, Раймунд не слушал их, не слушает и никогда не станет слушать, ибо не в его правилах обращать внимание на рассуждения женщин. В их обществе он предпочитает заниматься кое-чем другим. Славный малый этот Раймунд. Он запросто осушает целый бурдюк вина.

Мы же считали, что лучше говорить совсем о другом, если задаться целью отыскать хоть какие-то признаки нашей победы в битве при Мюре.

Да, действительно, мы потеряли пятнадцать тысяч человек при столкновении армий, а большинство из оставшихся десяти тысяч утонуло, было распято или захвачено русалками, но ведь немало и северян получило раны, которые при удачном стечении обстоятельств могут загноиться.

Нам не терпелось вернуться на поле боя и посмотреть, что осталось от Железноликого.

Крестоносцы удерживали город, но не проявили ни малейшего желания рассиживаться в садах, и в этом некоторые историки усматривают признак их поражения: способность сохранить в своих руках поле боя является для таких писателей, как великий Цезарь, главным подтверждением одержанной победы.

Поле боя возле Мюре, несомненно, находилось в безраздельном владении покрывших себя неувядаемой славой мертвецов, а также тысяч ворон и мириад мух, тучами слетающихся сюда, чтобы выразить им почтение. Это был один из тех редких случаев, как выражаются трубадуры, когда «запах становится зримым» – ядовитые испарения образуют плотную завесу, сквозь которую вы скачете на лошади. Каждому из нас пришлось обернуть смоченными тряпками носы – свой собственный и своей лошади. Нано был особенно чувствителен к человеческому запаху.

Большинство моих испытанных в бою