языке, за которым часто скрываются неискренность и нечистые помыслы, но руководствовались при этом законами Вселенной. Слова были одни и те же, но несли в себе разный смысл.

Как это удивительно – вести разговор человеческими словами! Эти красивые слова на самом деле пронизаны пренебрежением, а к избитым признаниям в любви пришита серебряная подкладка презрения. Акико нисколько не удивилась бы, скажи вдруг Такэмия: «Я люблю тебя». Такое признание стало бы юмористическим приемом, сочетающим небесную братскую любовь и презрительную насмешку над человечеством.

Они подошли к главным, очень необычным воротам храма. Построенные в тысяча восемьсот семьдесят пятом году под руководством голландца Холтмана, они были одним из немногих сохранившихся примеров архитектурного стиля южных варваров[32]. Огромные трехэтажные ворота даже отдаленно нельзя было назвать благородными. Строение, которое с двух сторон охраняли каменные китайские львы, походило на пестрый дворец морского царя и оставляло впечатление незрелой незавершенности. Три яруса черепичных фронтонов, украшенных китайскими эмблемами с изображением сливы, разделяли ажурные перемычки с резьбой в виде сосен и журавлей. На третьем ярусе в окнах голландского стиля переливались витражи из красных, зеленых и голубых стекол. Когда-то ворота служили маяком для судов, следовавших в Японском море вдали от берега, – благодаря витражам медные лампы, когда-то установленные на четырехскатной крыше, испускали яркие разноцветные лучи.

– Знаешь, о чем я думаю, когда бываю здесь? – спросил Такэмия, постукивая кончиками тонких пальцев по столбику, выкрашенному в коричневые и белые полоски. – Голландец, построивший эти ворота, возможно, хотел возвести маяк, сияющий разноцветными огнями. Должно быть, он был недоволен, получив такой бестолковый заказ от японцев, у которых тогда в головах смешалось китайское и западное, но в сердце его все равно жила любовь к мрачным северным морям и царящим там бесконечным ночам. Не удивлюсь, если этот голландец видел летающие тарелки. Он мог запираться в комнате на третьем ярусе и манипулировать разноцветными огнями, чтобы общаться с тарелками, которые летали ночью над морем.

– А ты в те времена еще был на Венере.

– Ты тоже.

Каждый из них с холодным напряжением в сердце пытался определить, откуда берутся эмоции, которые они испытывали сейчас. Любое решение, поступок и предмет, объединявшие их и сколь угодно незначительные, были связаны с Венерой. То, как они заказали одинаковые напитки в кафе, куда зашли во время прогулки, почувствовав жажду. Ваза Кутани, которая привлекла внимание обоих, когда они заглянули в магазин. Невольные улыбки, которыми они обменялись при виде рекламного щита супермаркета с надписью: «Магазин, где продается счастье». То, как оба неосознанно шагали в ногу, когда поднимались по каменным ступеням к храму. Чем дольше Акико и Такэмия были вместе, тем больше крепло убеждение, что ими движут невидимые нити, тянущиеся напрямую с далекой Венеры.

Такэмия остановил такси и попросил водителя отвезти их в Кэнроку-эн[33]. Этот знаменитый парк должен был непременно посетить каждый, кто приезжал в Канадзаву.

Вход в парк находился напротив белой башни Исикава замка Канадзавы; гравийная дорожка была засыпана принесенной ветром желтой опавшей листвой. Широкая тропа вела вверх по пологому склону, и пара проследовала по ней к поросшей деревьями возвышенности.

Чем выше они поднимались, тем сильнее волновалась Акико. Ей казалось, что каждый шаг приближает ее не столько к новому, незнакомому месту, сколько к месту, которое она полюбила давным-давно. Даже отдельные деревья, росшие по обе стороны их пути, несли на себе едва различимые следы некогда похороненных воспоминаний, как бледные карандашные линии, не стертые до конца ластиком. Ветви сосен, тянувшиеся к голубому небу, как столбики дыма, вызывали знакомые образы из далекого прошлого.

Подойдя к пруду Касумигаикэ на вершине холма, они увидели нескольких лебедей, круживших по водной глади. Акико наконец нашла слова, чтобы выразить окрепшую в душе уверенность:

– Я уже была здесь однажды. Точно была.

– Но ты же в первый раз в Канадзаве, – невозмутимо возразил Такэмия. – А-а, понятно. Ты точно улавливаешь, что происходит у меня в голове.

Если все так, как говорит Такэмия, значит на Венере не бывает одиночества, думала Акико. Ее отцу, так страдавшему от человеческого одиночества, было бы куда легче, будь он венерианцем, но, к несчастью, его родина – Марс. А у Акико и Такэмии даже воспоминания общие.

Впрочем, их общие воспоминания не охватывали мир Венеры, и это выводило Акико из себя. Даже воспоминания, связанные с Землей, не касались мелких подробностей ее жизни. Они строго ограничивались пейзажами, которые в прошлом поражали Такэмию своим великолепием, и поэтическими образами. Разумеется, у него были все основания отметить красоту Кэнроку-эн во время прошлых посещений. Пейзажи парка и пруд Касумигаикэ открывали Акико бесподобную, умиротворяющую красоту, в которой воспоминания о сокровенном смешивались со свежими впечатлениями.

Перед ними безмятежно плавали три лебедя – их головы с алыми клювами были повернуты в разные стороны. На другой стороне пруда сияли белизной плотно закрытые сёдзи чайного павильона Утихаси-тэй[34]. Рядом с каменным фонарем в пруд впадал ручеек – неиссякаемый источник чистой воды. На островке в центре пруда отливали зеленью ветвистые сосны, стволы которых для защиты от снега обмотали свежей ярко-желтой соломой…

Все следы человеческого присутствия здесь были убраны, и рукотворный уголок природы выглядел весьма неплохо. Скрыты были присущие человеку черты – ненависть, ревность, скупость, – и в прозрачном чистом воздухе витало изумительное подобие небесного покоя.

Пожалуй, Такэмия говорил с Акико чересчур фамильярно, но ей нравились его манеры. Он не обнимал ее за талию, не брал за руку. Это не объяснялось излишней скромностью и точно не было вопросом приличия. Неужели слияние сердец, как у них, обязательно приводит к слиянию тел? Должно ли тело следовать за порывами сердца? Что, если изначально плотская связь была имитацией эротического союза душ и служила лишь вынужденной компенсацией, рожденной отчаянием?

Пейзаж перед глазами был общим достоянием их сердец. Поток образов, лебеди на воде, отраженное в пруду небо, красные и белые камелии… Все эти прекрасные фрагменты слились для них в единое целое. Даже в словах они больше не нуждались. Когда они сели на скамейку у кромки воды, у обоих это получилось само собой. А когда Акико отдохнула от ходьбы, ее охватила свойственная путешественникам тяга к новым впечатлениям, и они оба встали одновременно, но независимо друг от друга.

Оставив позади пруд, они перешли через мост Ганкобаси[35], сложенный из специальных камней томуро, напоминавших формой и цветом черепаховый панцирь, и оказались на восточном берегу ручья. Здесь росла знаменитая сакура, золотые листья которой тревожно колыхались на ветру. Они поднялись на холм к смотровой площадке, откуда открывался вид на северо-восток. Акико любовалась живописной панорамой, Такэмия