повторил водитель и в голосе его слышались удивление, потрясение и даже восторг. Я вынул бумажник, достал из-за вкладки обычную канцелярскую скрепку, вставил в отверстие на боку телефона, поддел симку и вытащил. Телефон выбросил в окно, под колёса проезжающей мимо жёлтой машины такси.

— Погнали, погнали, погнали! — нетерпеливо сказал я. — Уже можно. А то сейчас всё перекроют, хрен выедем отсюда.

— Точно, точно… — согласился водитель, даванул на газ и выскочил перед темно-серой «Аудюхой».

В моё время подобное зрелище не было чем-то особо из ряда вон выходящим. Нет, не могу сказать, что я каждый день наблюдал взрывы автомобилей, но слышать о них приходилось не так уж и редко, и даже расследовать. То взорвут, то расстреляют, то устроят перестрелку прямо у подъезда. Насыщенная была жизнь, яркая, только недолгая у многих.

Так что, если бы нашёлся человек с независимым суждением, который смотрел бы на меня со стороны и видел каждый мой шаг, он бы, пожалуй, мог бросить вскользь, что, мол, возникает такое чувство, будто я притащил все эти засады, взрывы и убийства с собой из своего времени. Только весь фокус заключался в том, что притащил-то не я. Все эти дяденьки, весь змеиный клубок, выползший аккурат из девяностых и сцепившийся сейчас не на шутку, сам решил обратиться к эффективным и радикальным методам, апробированным ещё в молодости.

Как в старые добрые времена я доехал до «Речного вокзала». Вышел, вызвал другое такси, поехал дальше. Договорённость о встрече с Жанной уже была, и менять планы я не собирался. Ну а пока ехал, все мысли, разумеется, крутились вокруг службы безопасности Ширяя и о том, кто вообще мог знать, что я прилетаю сегодня, и кто был заинтересован в моей безвременной кончине.

Честно говоря, в том, что машину взорвал Чингиз, не советовавший мне возвращаться в Москву, я сомневался, и сомневался сильно. Слишком уж бомбардировка была показушной. И не особо эффективной, кстати. В общем, было о чём подумать.

+++

Административное здание в Медовом переулке выглядело немного запущенным. Но ресепшн не было, и камер тоже не было, что было неплохо. На звонке домофона было написано «Адвокат». Я нажал кнопку, и дверь почти сразу щёлкнула. Поднявшись на один пролёт, я постучал в дверь на первом этаже. Табличка гласила то же самое: «Адвокат».

Дверь открылась, и я увидел Жанну Константиновну Сучкову.

— Проходи, — кинула она и отступила назад.

На ней были джинсы и олимпийка. Волосы были стянуты резинкой на затылке, поддерживая традиционный конский хвост. Просто адвокат в адвокатской конторе. Пахло застарелым табаком, и было ощущение, что всё вокруг пыльное, несвежее, прокуренное.

Жанна закрыла за мной дверь и молча показала пальцем в глубину.

— Здесь кроме нас никого нет, — сказала она. — Проходи.

Мы вошли в небольшую переговорную и уселись друг напротив друга за стол.

— Как в Верхотомске, да? — усмехнулся я.

— В смысле?

— Следователь. Подозреваемый. Мерзкая комната. Духота.

— Хочешь — открой, — кивнула она на окно.

Я встал, подошёл к окну. Широкие вертикальные жалюзи пожелтели не то от табака, не то от времени и тоже казались пыльными. Я открыл окно и вернулся на место, сел на дешёвый потёртый стул. Глянул на репродукцию «Трёх богатырей» и уставился на Жанну.

— Это что вообще за хрень? — спросила она, пристально глядя на меня. — Ты мне можешь объяснить?

Она не была сердитой или возбуждённой. Выглядела спокойной, но злой.

— Если бы я всё мог объяснить в этой жизни, — покачал я головой, — как бы было здорово.

— Что там за кипиш в Шереметьево?

— Ты про взрыв?

— Да. Я про взрыв. Это тебя пытались взорвать? То стрельба у дома Лещикова, теперь взрыв в аэропорту. Это что вообще за херня, Сергей? Что ты такого сделал? И чего ждать дальше? Бомбы на голову? Кто это сделал? Ты знал про взрывное устройство?

— Не знаю, кто из них это устроил, — сказал я. — Если бы не ты, летали бы сейчас мои кишочки в стратосфере. А так отказался от охраны, сел в такси и поехал к тебе. Не мог же я поехать сюда с ширяевским эскортом.

— Водитель погиб, — сказала она. — Ещё один охранник тяжело ранен. Какие мысли?

— Да какие… либо Чингиз, в чём я сомневаюсь, либо Сенатор. Может, конечно, и Шах. Либо… как ни парадоксально это звучит… Ширяй. Но это, пожалуй, всё-таки перебор.

— Всё? Больше нет желающих разметать твои потроха?

— Ну, теоретически, это может быть ещё Садык, — кивнул я. — Или… ты.

— Смешно, — хмуро кивнула она.

— А, ещё аргентинская мафия. Дон Мансилья и, мать его, Валера. Но вряд ли они бы так быстро сработали.

— Ладно. Рассказывай всё. Пока рисуй картину в общих чертах, крупными мазками. Я хочу знать, что за херня творится.

— Жанна Константиновна, мы с тобой взбаламутили эту лужу, и все рыбины, на которых мы охотимся, повылезали из-под своих коряг.

— Взбаламутил бочку ты сам, Сергей, — без тени улыбки ответила она, — И распугал всех рыб. Ещё бы понять, как их разглядеть в этой мути, которую ты поднял.

— Разглядим. Сейчас расклад такой, что каждый выступает против всех, и это нам на руку.

Я обозначил ей основные линии напряжения. Она слушала молча, не перебивала.

— Но у всех у них, насколько я понимаю, есть один общий интерес, — сказал я. — Кроме Чингиза.

— Сева Фокус?

— Именно. Все они очень хотят, чтобы Фокус исчез навсегда. Сгинул, топливо истратив, весь распался на куски. И ещё бы утянул за собой несколько конкурентов и заклятых друзей. Я хотел тебе сказать, чтобы ты была предельно осторожной, предельно аккуратной, предельно спокойной и тихой.

— Это ещё что такое? Я-то почему?

— Контакт Ширяя в СК сказал ему, что ты единственная, кто уцепился за показания, за предсмертную записку Давида.

— Вообще-то не единственная, — покрутила головой она. — Есть ещё пара человек, которые считают, что обязательно нужно работать в этом направлении.

— Думаю, что если бы не ты, этих людей давно бы уже переубедили.

— Возможно, — пожала она плечами. — И что теперь? Хочешь сказать, чтобы я это дело бросила? Хрен я брошу.

— Нет. Я хотел сказать, что сказал. Будь аккуратней. Ширяй, когда узнал, был прямо очень агрессивно