Она произнесла это с вызовом, ожидая, что он скажет «останься». Но он молчал.

— А потом?

— Потом Париж. Roland Garros.

Он повернул голову, посмотрел на нее.

— Я буду в Риме.

— Знаю.

— Мне нужно. Воронов травмирован. У меня есть шанс подняться в рейтинге. Выиграть еще один титул перед Парижем.

— Я не прошу тебя оставаться.

— А я не прошу тебя не ехать.

Они замолчали. Вентиляция гудела где-то за стеной, тикали часы. Арина смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы дрожали.

— Я буду скучать, — сказал он.

Она не ответила. В горле встал комок.

— Я тоже, — выдавила она, наконец.

Мирко взял ее за подбородок, повернул к себе. Пальцы горячие, уверенные. Она закрыла глаза.

— Не надо меня жалеть.

— Я и не жалею.

— Тогда зачем ты здесь?

— Чтобы сказать, что я хочу быть с тобой. Не только сегодня. Не только в Мадриде.

Ее руки дрожали. Она боялась: если откроет глаза, увидит, что он улыбается, или, наоборот, что он уже ушел. Но он был здесь.

— Мирко.

— Что?

— Не говори того, чего не можешь исполнить.

— Я не говорю. Я делаю.

Арина открыла глаза. Он смотрел на нее — серьезно, без тени усмешки. И она поняла: он не врет. Он действительно попытается. И от этого стало страшно и легко одновременно.

Мирко наклонился, поцеловал ее — медленно, без грубости. Губы сухие, горячие. Вкус соли, его шампанского, ее еще не высохших слез. Она ответила, уткнувшись носом в его щеку, вдохнула запах победы и пота, и где-то в груди отпустило — не до конца, но чуть-чуть, настолько, чтобы перестать сжиматься в комок.

Поцелуй углубился. Его руки скользнули под ее футболку, гладили спину — не спеша, не требуя. Она выгнулась навстречу, пальцы запутались в его мокрых волосах.

— Я не хочу грубо, — прошептала она. Внутри колотилось: «А что, если он не услышит?»

— Не буду. — Его голос был тихим, и она поверила.

Он стянул с нее футболку медленно, целуя каждое открывающееся место. Ключицу, плечо, грудь. Она откинула голову, закрыла глаза. Лучше не смотреть — чувствовать. Его губы, горячие, сухие, скользили по коже, оставляя дорожку мурашек. Пальцы гладили живот, бока, спускались ниже, и она задержала дыхание, ожидая.

— Ты красивая, — сказал он. — Даже когда злишься. Даже когда плачешь.

— Я не плачу. — Она открыла глаза, посмотрела в его серо-зеленые.

— Твои глаза мокрые.

Он провел большим пальцем по ее щеке, будто вытирая след, которого не было. Она сжала его руку, не давая убрать.

— Не останавливайся.

Она сняла с него футболку, прижалась грудью к его груди. Кожа к коже, жарко, влажно. Он обнял ее, уткнулся лицом в ее волосы, вдохнул.

— Я так хотел быть здесь, — сказал он. — В финале играл, а думал о тебе.

Глава 19. Париж. Встреча

Париж встретил ее серым небом и запахом мокрого асфальта. Майская прохлада смешивалась с весенней сыростью, когда такси высадило ее у отеля в XVI округе, недалеко от Булонского леса. Пахло цветущими каштанами — сладковато, приторно — выхлопными газами, и дорогим парфюмом, который разносился из распахнутых дверей.

Арина вышла из машины, потянулась. Затекшая после перелета спина хрустнула, позвонки щелкнули. Чемодан тяжело катился по мраморным плитам, колеса мягко шуршали. Она не спала в самолете — сидела, уставившись в темное окно, и считала часы до встречи. Перед глазами стояло его лицо, серо-зеленые глаза, шрам над верхней губой. И голос: «Париж. Я буду ждать».

Он прилетел вчера. Она знала, потому что он написал: «Я в Париже. Отель «Le Royal Monceau». А ты?» Она ответила тем же. Два номера, два этажа, один город. Но они не виделись.

В холле отеля пахло кофе и дорогими цветами — в огромной вазе стояли орхидеи, фиолетовые, с бархатными лепестками, от которых голова шла кругом. Арина бросила ключ-карту в сумку, подошла к лифту. Пальцы дрожали, когда нажимала кнопку четвертого этажа.

В номере она распаковала вещи механически, повесила платья в шкаф, разложила косметику на туалетном столике. В зеркале отражалась бледная девушка с веснушками и темными кругами под глазами — она не спала две недели? Нет, спала, но все равно выглядела уставшей. Тоска. Артем сказал в Мадриде: «Ты перетренировалась». Дома она почти не брала ракетку.

Она написала: «Я в Париже. Заселилась».

Ответ пришел через минуту: «Я знаю. Я спросил на ресепшн, когда ты приедешь».

«Ты следишь за мной?»

«Скучаю».

Она не ответила. Слишком много хотела сказать, а слова были слишком громкими. Просто положила телефон на тумбочку, легла на кровать и уставилась в потолок. За окном шумел Париж — сирены, гудки, далекий смех. Здесь, в этом городе, через несколько дней начнется Roland Garros. Место, где она мечтала выиграть хотя бы один матч. Где Мирко мог взять «Шлем» в карьере. Где все могло случиться.

И где все могло разрушиться.

В шесть вечера она спустилась в бар отеля — стеклянный зал с видом на парижские крыши. Заказала бокал белого вина, не пила, крутила в пальцах. Ножка бокала была тонкой, холодной, и капли конденсата стекали на пальцы, оставляя влажные следы. Она смотрела на часы, на дверь, на отражение в темном стекле окна.

Он вошел через пять минут. В темно-синем поло, джинсах, с влажными волосами — видимо, только из душа. От него пахло его гелем — мятой, можжевельником — и чем-то новым, парижским, дорогим. Он подошел, сел напротив, не спросив разрешения.

— Ты не изменилась, — сказал он.

Арина посмотрела в его серо-зелёные глаза, такие же усталые, как у неё. Под ними залегли тени. Он тоже не спал.

— А ты?

— Повзрослел. Две недели без тебя — это пять лет.

Она усмехнулась — горько, но тепло. Внутри что-то дрогнуло, оттаяло. Она не знала, можно ли показывать это, но он смотрел так, что прятаться не хотелось.

— Ты выиграл Рим.

— Да.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Пауза. Официант подошел, Мирко заказал эспрессо. Как всегда. Арина смотрела, как он снимает чашку с подноса, как отпивает маленький глоток. Вкус кофе — горький, темный, с нотками шоколада — такой же, как в Монте-Карло, такой же, как в Мадриде. Она вдруг поняла, что запомнила этот вкус навсегда. Не кофе. Его присутствие.

— Я скучала, — сказала она. Сказала и испугалась. Слишком откровенно. Слишком рано.

— Я тоже, — ответил он. Просто. Без пафоса. И этого было достаточно.

Но страх не отпускал.

— Но я боюсь.

— Чего?

Она поставила бокал и сцепила пальцы в замок — так, что костяшки побелели.

— Что здесь,