впереди, одна сзади, – я оцепенел и не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. До сих пор не пойму, что это было за наваждение и почему приближение трехголового этого зверя так гипнотически действовало на меня?

Подковы шести его ног мерно били вагонный трясущийся пол, чешуя металлических блях и заклепок блестела. Вот они – или он? – поравнялись со мной, дым окутал меня – и последним, что я еще помню, был вагонный заплеванный пол, вдруг взлетевший ко мне и ударивший прямо в лицо…

XXI

Я очнулся в канаве под насыпью, без сумки, без документов, без денег. Казалось, что я уже умер – раз больше не чувствую рук или ног и не вижу вокруг ничего.

Лежалось мне очень спокойно, и больше ничто не томило меня. Чего мне было жалеть? Той пытки, которая называется жизнью? Нет уж, спасибо: нажился, намучился – хватит…

Может быть, я бы так и заснул навсегда в той канаве, если бы не накатил оглушительный поезд. Он разорвал тишину и покой – его грохот, и вой, и огни пронеслись надо мной в темноте – и я осознал, что еще, к сожалению, жив.

Попробовал пошевелиться. Я словно вытаскивал из темноты одну руку, потом другую, потом ноги и голову. Телу, уставшему жить, не хотелось опять приниматься за это тяжелое дело. Копошась в придорожной канаве, я будто бы снова рождался в тот мир, из которого чуть не исчез.

Роды были нелегкими. Мало того, что болело избитое тело, но еще и кружилась, плыла голова. Наверное, я получил-таки сотрясение мозга. Едва попробовал встать, как меня повело, опрокинуло навзничь. Кажется, я опять потерял сознание – потому что, когда очнулся, уже рассветало. Было зябко и сыро. Наверх, в непроглядный туман, уходил склон щебеночной насыпи; с другой стороны от меня туман плыл по кочкам, по ржавой болотной воде. Что со мною случилось, я тогда вспомнить не мог – это уж сколько-то времени после я вспомнил вагон электрички и бритых парней в черных кожаных куртках.

Левый рукав пиджака был оторван, а в брюках, над правым коленом, зияла дыра: меня будто драли собаки. Хорошо еще, туфли остались на мне: а то как бы я шел босиком по щебенке?

На четвереньках я вылез наверх и побрел – спотыкаясь, шатаясь – вдоль рельс. Куда шел, зачем – совершенно не думал. В звенящей пустой голове не осталось ни мыслей, ни воспоминаний: я начинал жить как бы заново. Словно младенец, только что появившийся в мир, я мог лишь удивляться тому, что встречает мой взгляд. Вот я вижу перед собой ленту рельса, покрытого крупной росой: одна его сторона зеркально блестит, а по другой лежит ржавчина… Вот серые шпалы, все в радужных пятнах мазута… Щебенка хрустит под ногами, и острые грани ее ощущаются через подошвы…

Я споткнулся, упал, полежал между рельс, удивленно разглядывая бледно-зеленые листья перед самым лицом, а потом побрел дальше. Я забыл почти все из того, что я знал. Вот пролетела, треща, черно-белая птица с длинным хвостом – а я напрочь забыл, как она называется. Вот, сопя, пробежал странный серый комок. Я присел и потрогал его: комок дважды фыркнул, подпрыгнул, кольнув меня иглами, – и покатился по насыпи вниз…

О себе самом я помнил и знал так же мало, как и об этом комке серых игл. Кто я, откуда? Куда я бреду и зачем? Было лишь смутное чувство, что там, где я был очень-очень давно, мне было плохо, – а впереди, куда я, спотыкаясь, иду, мне будет легче.

Туман густел с каждой минутой. В его молоке утонуло и мелколесье по сторонам насыпи, и кочки внизу, и рыжие лужи болотной воды. Видны были только мокрые рельсы да шпалы, по которым я брел неизвестно куда.

XXII

Пара рельс, по которым я шел, разделилась надвое – я взял влево, – потом рельсы стали делиться еще и еще, впереди замаячили семафоры и стрелки: начинались предместья крупной железнодорожной станции. Клочья тумана плавали над флюгарками стрелок. Из переговорных трубок порой раздавался гнусавый голос диспетчера.

Я и так-то плохо соображал, а разветвления рельс, все эти стрелки, платформы, вагоны, на которые я натыкался, еще больше запутывали меня. Помню, там было много товарняков. Надписи на вагонных бортах казались абракадаброй: я совершенно не понимал смысла слов.

Как сомнамбула, я бродил вдоль составов, пролезал под вагонами на четвереньках – пару раз сильно ударился головою о сцепки – и все время пытался прочесть и понять то, что было написано на обшарпанных, пыльных вагонах. Но во всех этих «сорт.» и «цемент», «груз № 6», «с горки не пускать», «порожняк» и «огнеопасно» я не понимал решительно ничего. Словно я вдруг оказался в иной, незнакомой стране и не знал языка, на котором здесь говорят, не ведал вообще ничего о том мире, в котором теперь приходилось мне жить. Не отдавая отчета, чего я ищу, я переходил от состава к составу, проползал под вагонами – и чувство недоумения все нарастало.

Когда пробирался под очередным товарняком, стук буферов пробежал по составу, вагон неожиданно дернулся, и чугунный промасленный диск колеса придавил мне бедро. Правда, в ту же секунду колесо откатилось назад – так, что я даже не успел испугаться. Помню, я долго рассматривал жирную полосу смазки, оставшуюся на брюках, и трогал бедро: под кожей вздувался приличный кровоподтек. Странно, но мне совсем не было страшно, хотя я понимал, что был сейчас на волосок от мучительной гибели.

Я тогда осознал, что уже ничего не боюсь: потому что уже как бы умер и живу после собственной смерти. Сидя на жирной мазутной щебенке, я трогал ногу, которую только что выдернул из-под колеса, а лицо мое расплывалось в блаженной улыбке. Ко мне вдруг сошло небывалое чувство покоя – и, если б кто-нибудь видел сейчас мое изможденное, в ссадинах и кровоподтеках, лицо, видел улыбку на серых, в запекшейся крови, губах, он бы, верно, подумал: «Мужик или пьян – или спятил…»

Но я, в самом деле, был тогда счастлив. Несмотря на боль во всем теле, несмотря на то что я не понимал, где сейчас нахожусь, мне было очень легко, хорошо. Я как бы выпал в зазор между прошлым и будущим, и то тяжкое бремя, которое прежде лежало на мне, перестало меня угнетать. Я, можно сказать, завис в промежутке