Я понимал: теперь вся моя жизнь рассыпается. Как, например, быть с работой? Ведь из больницы, понятное дело, придется уйти: оперировать я уже не могу, потому что я сам представляю угрозу больным. Так что же, садиться на прием в поликлинику? Но и это не выход. Во-первых, не выдержу я в поликлинике, в этой смертной тоске, среди нудных старушек. И потом, все равно все узнают о том, что я болен, – и пациенты ко мне не пойдут.

Остается пенсия по инвалидности. Но это значит проводить все дни дома и сходить с ума от тревоги за близких: нет, как раз дома бывать надо как можно меньше. Получается заколдованный круг: ни в больнице, где я проработал всю жизнь, ни дома мне места нет – мне теперь нельзя быть нигде.

«Вот это ты, Гришка, попал! – говорил я себе самому. – То был всем вокруг нужен, а теперь стал не просто не нужен – опасен…»

Подойдя к дому, сел на лавочку возле подъезда. Сразу подняться к себе я не мог: надо было остыть, отдышаться и взять себя в руки. Не помню, как долго я там просидел. В голове и в душе клубилась какая-то каша из спутанных мыслей и чувств.

– Дед, дед! – вдруг послышался радостный Машенькин голос.

Ну, конечно, как раз в это время ее забирали из детского садика! Белокурая Машенька звонко смеялась, бежала ко мне, разводя руки в стороны, чтобы с разбега, как это у нас с ней было принято, прыгнуть деду на шею. Забыв обо всем, я нагнулся и подхватил ее на руки, крепко обнял и вдохнул нежный запах ее головы.

Но, вдруг опомнившись, я грубо снял, почти сбросил внучку на землю.

– Дед, что ты делаешь? Мне же больно! – с обидой воскликнула Машенька.

– Прости, милая. – Я протянул было руку, чтобы погладить внучку по голове, но вдруг отдернулся, словно боялся обжечься.

Подошедшая следом невестка, конечно, заметила мои странные телодвижения.

– Что с вами, Григорий Александрович? – с недоумением спросила она.

– Со мной? Ничего. Так, на работе… Разные там неприятности… – забормотал я, сам не понимая, что делаю и что говорю.

Невестка взяла внучку за руку, опасливо на меня покосилась – пьян, что ли, свекор? – и они зашагали к подъезду. Машенька, помню, еще оглянулась: она уже улыбалась. Внучка словно хотела сказать: «Ничего, дед, я на тебя не сержусь! Мы ведь друзья с тобой, правда?»

Я не мог идти домой следом за ними. «Пойду еще поброжу», – решил я.

Вечерело. Май был по-летнему теплым. В розовеющем небе носились стрижи. На улицах пахло сиренью и теплым бензином. Нарядно одетые девушки, проходя мимо, обдавали запахами духов. Странно, что я, находясь в совершенно подавленном состоянии, замечал это все: и стрижей, и сирень, и смеющихся девушек.

Ближе к центральному парку молодежь попадалась все чаще. Особенно людно было у входа в парк, возле пивного ларька: парни и девушки там стояли в обнимку, слышалась музыка, смех и веселые крики. Я с тоской, с раздраженьем смотрел на молодежь.

Мне вдруг так ясно представилось: все, что приключилось со мной, было, в сущности, делом любви. Не случись у нас с Ольгой романа, не влюбись я в нее, как мальчишка, я б не сходил так с ума, когда она меня бросила, не работал бы так торопливо-небрежно, и руки, глядишь, не дрожали бы так – я бы, может, и палец бы свой не поранил на той операции!

Я долго сидел на скамье, подпирая руками тяжелую голову. Таким посторонним я был всей этой праздничной жизни, которая шумно текла мимо меня, что казалось: я вижу все это во сне. И громкая музыка, долетавшая от танцплощадки, и все эти парочки, что напоказ обнимались-ласкались кругом – все было сном, миражом и обманом…

Ко мне вдруг подсела хмельная девица в коротенькой юбке.

– Мужчина! Не хотите ли провести вечерок? – икнув, спросила она.

Я молчал.

– Или я тебе, может, не нравлюсь? – Она засмеялась, погладила по рукаву моего пиджака и с уваженьем спросила: – А костюмчик что, в самом деле Армани?

Ее смуглые бедра так терлись одно о другое, как будто ей прямо сейчас, на скамье, не терпелось заняться любовью.

Я мрачно и пристально посмотрел ей в глаза. Что-то было, видать, в моем взгляде такое, что девица вскочила вдруг, словно ужаленная.

– Ну, не хочешь – не надо, – испуганно забормотала она и одернула юбку. – Не хочешь, так и скажи… А пугать-то зачем?

И она, завиляв оттопыренным задом, исчезла в толпе.

XIX

Петля, в которую я угодил, затягивалась все туже.

Домашние избегали со мною общаться. Прямых объяснений я им пока не давал, но невестка, кажется, о чем-то догадывалась. Она вообще была баба ушлая, сообразительная – не то, что тетеха Сергей. Так вот Наталья старалась не оставлять со мной внучку и сама сторонилась меня. Она и сыну что-то, видно, нашептывала – дескать, у батюшки твоего совсем крыша съехала – потому что Сергей несколько раз посмотрел на меня так удивленно, как будто увидел впервые.

– Что с тобой, батя? – спросил он через несколько дней. – Может быть, нелады на работе?

«Нелады» было наше с ним слово, то немногое, что еще оставалось от прежней близости с сыном.

– Да нет, на работе нормально, – отвечал я, вздохнув. – Так, устал что-то…

– Так ты отдохни, – посоветовал сын.

– Спасибо, Сережа, подумаю, – поблагодарил я его за совет.

Вот Машенька – та в самом деле жалела меня. Как-то, когда матери не было рядом, она подбежала ко мне и спросила:

– Дед, ты что, заболел?

– Заболел, Машенька.

– И тебе очень плохо?

– Если честно сказать, плоховато.

– Но тебя вылечат, правда?

– Конечно, милая, вылечат…

Из своей комнаты я почти не выходил. Но, хочешь не хочешь, приходилось дышать одним воздухом с близкими, и тревога за них все усиливалась.

Была мысль разменяться, разъехаться. Но вряд ли бы нам разрешили размен. К тому же для этого нужны были деньги и время – а ни того, ни другого я не имел.

Надо было что-то решать и с больницей. Но мне так не хотелось неизбежных в моем случае объяснений,