В общей сложности золотая лихорадка продолжается не больше пятидесяти лет. Затем – катастрофа для Португалии – драгоценный источник иссякает. Однако в истории Бразилии раз за разом повторяется одна и та же удивительная закономерность: то, что для ее португальского отечества означает несчастье, для самой колонии оборачивается удачей. Как только приток золота прекращается, в Португалии разражается тяжелейший финансовый кризис; Помбал[66] не может с ним справиться, и это в дальнейшем приводит к его краху и изгнанию иезуитов. В Бразилии же, напротив, наступает относительная стабильность. Благодаря обнаружению золота в балансе сил происходит очередной сдвиг и, как следствие, начинается массовое переселение. Толпы народа устремляются в малообжитое захолустье, и, даже когда весь золотой песок уже вымыт, бывшие золотодобытчики, не имеющие ни дома, ни родины, предпочитают не возвращаться на побережье, а остаться в mata – плодородной низменности в Минас-Жерайсе. Таким образом, как это уже было в Сан-Паулу, заселяется новая провинция, и ранее неиспользуемая река Сан-Франсиску становится оживленной транспортной артерией. Всё меньше Бразилия походит на полоску побережья и всё больше – на настоящее государство.

Но резко возросшее чувство собственной значимости для Бразилии важнее всего добытого золота. Благодаря как боям против французов, наступающих с севера на Мараньян, так и смелым вылазкам в неизведанные земли и постепенному заселению запада, здешний народ исключительно собственными силами осваивает бассейн Амазонки, Мату-Гросу, Гояс, Риу-Гранди-ду-Сул и ряд других провинций, каждая из которых по площади равна всемогущим европейским державам, таким как Испания, Франция и Германия, или даже превосходит их. В то время как столь же обширная Северная Америка едва ли знает хотя бы шестую часть своей территории, Бразилия уже почти достигла современных границ, и ее маленькая родина-метрополия даже близко не может с ней сравниться, поскольку на фоне бескрайних просторов Бразилии Португалия – лишь маленькое пятнышко на огромном полотне. Когда в 1750 году Мадридский договор окончательно устанавливает границы колоний, принадлежащих Португалии и Испании, последней приходится с досадой признать, что Бразилию уже не загонишь в устаревшие рамки Тордесильясского договора и что сила колонизации – сама по себе право, ниспровергающее все бумажные параграфы. К концу XVIII века и Европа, и сама колония начинают потихоньку осознавать, какого размаха, мощи и сплоченности достигла Бразилия за минувшие годы, не отмеченные, казалось бы, никакими громкими событиями, – лишь благодаря тихому, поступательному развитию. По мере того как Бразилия вырастает из детских штанишек и финансовой зависимости, она всё сильнее ощущает неуместность и несправедливость того обстоятельства, что ее естественная эволюция по-прежнему тормозится мелочной опекой Португалии, которая насаждает свою волю недальновидно и неуклюже.

Чтобы извлечь из колонии как можно больше прибыли, португальская корона опутывает ее паутиной законов, которые перекрывают молодой стране набухшие, полнокровные сосуды мировой торговли: например, хотя здесь в изобилии произрастает хлопок, правительство запрещает строить текстильные фабрики и таким образом вынуждает Бразилию закупать готовую продукцию в Лиссабоне. Подобные запреты множатся, превращаясь в идиотический произвол. Так, в 1775 году специальным указом запрещается производить мыло, а также варить местный алкоголь, чтобы заставить потребителей пить больше португальского вина. Губернатор отказывается принимать в своем дворце тех, кто облачен в одежду не из португальских тканей. Стране, население которой уже достигает двух с половиной миллионов человек, запрещено выращивать рис; в эпоху философии и просвещения ей не разрешается печатать газеты и даже книги; бразильцы не имеют права покупать иностранные суда, а иностранцам нельзя проживать в Рио и зачастую даже швартоваться там. Бразилия отгорожена от мира, словно частный сад короля Португалии. Уже в XIX веке, когда Гумбольдт запланирует большое путешествие по Бразилии, намереваясь составить подробное описание этой земли и тем самым по-настоящему открыть ее миру, местные чиновники получат секретный приказ – чинить прибывшему certain baron Humboldt[67] всевозможные препятствия.

Нетрудно понять страстную внимательность, с которой бразильцы следят за борьбой за независимость, разворачивающейся в Северной Америке, – а та рвется на свободу, силясь избавиться от куда более мягкого и мудрого попечительства. Прежние формовщики и хозяева их жизни, иезуиты, которые становятся всё менее популярными по мере того, как их орден погружается в торговлю и коммерцию, составляя конкуренцию местным колонистам, по приказу Помбала вынуждены покинуть страну, но это вовсе не означает, что теперь бразильцы получают право и возможность сами решать свою судьбу. Вице-короли управляют страной исключительно в интересах Португалии и мало заботятся о самостоятельном развитии Бразилии. Постепенно, подспудно, но неотвратимо формируется антипортугальская партия, которую, впрочем, на этом этапе легко было бы умиротворить, попросту гарантировав равные права и свободу международной торговли. Сам по себе бразилец не склонен ни к радикализму, ни к повстанчеству; ослабь Португалия хватку, действуй поискуснее, она бы без труда удержала страну в подчинении. Но в Лиссабоне не понимают желаний далекой колонии, и даже Помбал, тщетно пытающийся распространить в Португалии более просвещенные и современные взгляды, не дает Бразилии, несмотря на некоторые экономические послабления, развернуться в полную силу. Инициированное им изгнание иезуитов – полумера, паллиатив – проходит при ожесточенном сопротивлении вставших на их сторону поселений и не приносит стране ни морального облегчения, ни материальной выгоды; наоборот, враждебность, которую колонисты испытывали к этой духовно-коммерческой братии, теперь обращается против родины. Прежде уже не раз в Минас-Жерайсе, Баие и Пернамбуку вспыхивали мятежи против португальских сборщиков податей, но они носили разрозненный характер, и их легко удавалось подавить. Как правило, это были локальные бунты против новых налогов и притеснений, спонтанные вспышки, не представляющие серьезной угрозы португальской власти. Только к концу столетия зарождается национальное движение, идеалистическое по сути, но уже ясно сознающее свою цель, – заговор Inconfidência Mineira.

Inconfidência – это заговор молодежи, и, следовательно, он проникнут духом романтики, осенен дерзкими речами и пламенными стихами, неумело подготовлен, но решительностью вполне отвечает духу времени. В 1788 году в Университете Монпелье[68] группа молодых бразильских студентов увлеченно обсуждает необходимость национального освобождения и даже стремится установить контакт с Джефферсоном, посланником Соединенных Штатов в Париже, надеясь заручиться помощью североамериканской республики. До реальных действий не доходит, но идея продолжает жить, и, как только некоторые из этих студентов возвращаются в Ору-Прету, где кипит духовная жизнь, формируется революционно настроенная группа под предводительством недавно прибывшего из Коимбры Жозе Альвареша Масьела и Жуакина Жозе да Силва Шавьера, который под прозвищем Тирадентис будет воспет как герой первой истинно бразильской освободительной борьбы. Все участники – сплошь люди умственного труда (врачи, поэты, юристы, члены магистратов), то есть набирающий силу социальный слой,